«Репутацию – да, не сможем, а вот всё остальное», – подумал Григорий, уже не скрывая взгляд – жадно, окидывая глазом фигуру Варвары.

Очень даже ничего. И улыбка в уголках синих глаз – горит рыжая, огненная.

– Сестра… – рявкнул Павел, явно теряя терпение.

Варвара кивнула ему:

– Ладно. Не шумите, по крайней мере. Время позднее, а моя спальня как раз над вами.

Сказала и ушла.

Дверь захлопнулась, по деревянным балкам – пробежал дробный стук каблуков. Вверх по лестнице, потом еще разок стукнуло точно над головою. Григорий улыбнулся, кивнул сам себе. Павел Колычев обернулся, вздохнул устало:

– Ну вот так всегда. А потом будет: «Паша, миленький, напиши бумагу да судейским на бакшиш отнеси да уговори батюшку в ноги Ай-Кайзерин поклониться». Порой жалею, что у нас не Европа и дуэль не в обычае – пару раз поухаживали бы за раненым родственником. Мигом образумились бы. Но, увы… – вздохнул ещё раз, обернулся, посмотрел опять на Григория. – Чай пейте, остынет…

– Спасибо, чай вкусный. Чинский? Ирбит? Говорят, в Кахетии ещё научились…

– Э-эх, молодой человек. В Кахетии – только вино, а вот чай их по традиции годится исключительно на веники. Жалко… – он наклонился над столом, посмотрел – по глазам его сверкнул багровым и рыжим свет лампы. – Что по вашем делу я могу так немного сказать. Разве что попросить держать так, сказать, в курсе. Ну, то есть рассказать, что нашли. Интересно… Но время позднее. Подайте, пожалуйста, трость. Я прикажу холопам приготовить вам спальню…

– Не нужно, наоборот. Пойду, как раз успею поговорить с целовальниками на рогатках, – проговорил Григорий.

И как бы между делом взял в руки прислонённую к стене трость. Повертел, пригляделся, прикинул – хорошая вещь. Тяжёлая, из гладкого, тёмного, хорошо отполированного дерева, все жилки так и горели на нём, узор их плыл в глазах завораживая. Золотое кольцо в рукояти, выше – яблоко. Григорий присмотрелся, думая обнаружить там герб. Нету. Там шёл скол, будто кто-то рубанул топором с маха…

– Хорошая вещь.

– Подарок. От друга, коллеги. Из соседнего университета, мы с ним в равных чинах. Жалко, что сейчас связь с ним прервалась. Там у себя – говорят, он добился великих успехов. – Впрочем, вы не письменный человек, это к вам не относится, – сказал Павел.

Потянулся, с мягкой улыбкой – забрал трость из рук. Григорий встал, кивнул. По обычаю поклонился и вышел. Обратно на галерею, ночной ветер хлестнул его по лицу. Шёл дождь. Капли звенели, разбиваясь о тёмные деревянные крыши, вода булькала, переливаясь в пазах. Темнота… Эхом звон меж ушей… точно плач, тонкий и жалобный:

«Вот так, жила не нужная никому, стоило помереть – так за шкирку берут, на листы, в роман тянут».

И что тут ответить, кроме грустного: «Эх, Кать»…

За спиной в кабинете зазвенел колокольчик, на лестнице – тяжёлые, с отдышкой, шаги.

– Барин велел проводить…

Ага, велел… Выпроводить. Как жаль, что вы наконец-то уходите.

Когда они спустились по лестнице во двор, Григорий аккуратно придержал холопа за локоть:

– А скажи-ка, мил человек, – сказал он, подмигнув и предъявив вместо царской пайцзы – улыбку широкую и самую доверительную из возможных: – Скажи-ка, а боярич твой – он с кафтаном какой кинжал носит? А то я как-то внезапно, без подарка зашёл. Исправиться надо…

Холоп было дёрнулся, потом улыбнулся – видно было, как понимание входит человеку в башку. Погрозил Григорию пальцем:

– Эй, не… Чудишь. Что попроще придумай. Лучше Нур-Магометовых ты всё одно не сделаешь, а он завсегда с их подарком ходит. Кавказская «Кама» чёрная, с серебром. Да чёрта с того серебра, вот лезвие – три пальца шириной, два дола, булатная сталь, блеск… Не, лучше Нур-Магометовых не сделаешь, не старайся.

Три пальца – это в пять раз шире раны у Катьки в спине. Не то. Да и «комаром» младший боярин никак не мог быть, с его ростом на полголовы выше Григория. Тогда… Пока сидели – как-то разом погода испортилась, мелкий, противный дождь хлестал крыши, дворы и улицу. Холопу не хотелось мокнуть. На крыльце он просто хлопнул Григория по плечу. Калитку, мол, гость незваный, толкни посильней: сама и откроется, и закроется.

Калитка действительно открылась и закрылась сама. А Григорий снял сапоги и тихо, без шума скользнул по двору. Ему надо было обратно. В терем.

Глава 4

На шарах освещения боярский конец не экономил, и холопам обычно наверняка было удобно посматривать наружу, сидя в удобной и тёплой каморке в доме. Ну разве что время от времени обходя подворье, чтобы уж точно быть спокойным. Сейчас всё заволокло промозглой сыростью от дождя, ночным холодом, и какою-то непобедимою осенней скукою. В саду, смоченные ночным дождём, потерявшие свой цвет и форму, качались наполовину облетевшие ветви деревьев, утром наверняка красивые от осевшего инея, а пока убогие, мокрые и жалкие. Холопы и в хорошую-то погоду, пока старшего боярина нет, выбираться станут во двор пореже, а уж сейчас, когда из господского окна их не проверить… На лень и разгильдяйство холопов без хозяйского пригляда Григорий и рассчитывал. Лишь бы не мешали Дворовый и Овинник по своей вечной привычке пакостить по мелочи людям. Григорию-то никакого беспокойства, он всегда скажет, что по «Слову и делу государевому» лез, а вот репутации Варвары Колычевой ущерб может случиться. И ещё оставалось надеяться, что намёк в словах девушки насчёт того, где её горница, Григорий уловил верно.

Дворовая нечисть мешать не стала, а может, и святой Трифон присмотрел сквозь облака за Гришкой. Он проскользнул неслышно по лестницам, снова, опять на третий этаж. Ветер кружился, уносил звук шагов. Галерея третьего этажа. Полоса жёлтого света из окон.

Сейчас!

Просвистел ветер в ушах…

Григорий запрыгнул на перила и подтянулся, встал на резной подоконник – тот скрипнул, но выдержал, и ветер прокатился по кронам деревьев ниже, унёс и рассеял звук. Окно рядом, резные ставни, свет струйками ползёт сквозь них. Жёлтый, неяркий свет свечи.