Меня возмутило то, какой грязной он выставил мою любовь к Челии.

— Она нужна мне не для этого!

— Что ж, быть может, не только для этого. — Он усмехнулся. — Давико, сын мой, у тебя доброе сердце, пусть и неразумное. Если ты считаешь себя другом Челии, помоги ей удачно и выгодно выйти замуж и не вмешивайся. Она в любом случае выйдет замуж, а ты найдешь свою партию. Тут нечего больше обсуждать.

— Я женюсь на ней, и будь ты проклят!

Отец умолк. Я вскочил на ноги и схватился за кинжал. Ярость вела меня. Я хотел выхватить клинок и вонзить в его сердце, наконец научить его относиться ко мне с уважением, перестать презирать меня.

Стиснув губы, отец смотрел на мой бушующий гнев.

— Прости меня, моя кровь, — сказал он. — Я думал, ты не дурак.

Я бы ударил его. Прикончил бы на месте, отправил бы его душу к Скуро и плюнул бы на труп — но тут заметил рядом, на столе, драконий глаз. И внезапно меня охватило чувство, будто он наблюдает за нами. Наблюдает — и ждет, когда прольется кровь. Он хотел, чтобы кровь моего отца пролилась на стол. Свернувшийся внутри драконий голод, шевелящееся, извивающееся змеиное желание увидеть кровопролитие. И что-то еще...

Он хотел не просто увидеть кровь, но увидеть нас сражающимися, как сражаются отцы и сыновья. Хотел увидеть, как молодой берет верх над старым, — так и должно быть в силу возраста или свирепости. Дракон знал, что старики всегда слишком задерживаются, а молодые всегда восстают против них. Молодой выпрямится в полный рост и поставит сапог юности на тощую шею старости — а позже его самого сокрушит собственный ребенок. И так далее, до бесконечности.

Дальше и дальше, сквозь века.

И внезапно я ощутил время — так, как его ощущал дракон. Он хотел вновь увидеть человеческую глупость за работой. Что бы я ни сделал, это лишь подтвердит мнение дракона о людях. Я могу сразиться с отцом. Могу пролить его кровь — или преклонить колено и смириться. Но в любом случае я не сломаю модель человеческого бытия, не разобью длинную цепь отцов и сыновей, матерей и дочерей, протянувшуюся сквозь эпохи, всегда одинаковую, всегда подчиняющуюся одним и тем же законам. Дракон видел возвышение и падение поколений, видел, как расцветают и рушатся империи, династии, даже сама земля, видел, как цветущий Зуром превращается в бесплодные пески...

Я убрал руку с кинжала.

Отец наблюдал за мной бесстрастно, фаччиоскуриссимо. Человек, который написал пьесу, а после дергал за ниточки всех актеров. Игрок в карталедже, бросавший карту за картой, в точности зная, как на каждую из них отреагируют другие игроки. Он был непревзойденным маэстро. А я — всего лишь одной из карт.

— Завтра ты отправишься в Красный город, — сказал отец. — Каззетта будет сопровождать тебя.

Я не ответил. Круто развернулся и вышел из библиотеки, захлопнув за собой двери. Пусть думает, что победил. Это не так. Я не собирался сдаваться. И хотя не знал способа одержать над ним победу, я был уверен в одном.

Что бы я ни совершил перед глазом дракона, это будет не тот поступок, какого от меня ждут.

Глава 32

Я проснулся посреди ночи. Над кроватью стоял Каззетта — осколок тени, глаза блестят в лунном свете — и расталкивал меня.

— Фаты свидетельницы, вы меня напугали! — воскликнул я, отползая от него и прикрываясь простынями.

Каззетта издал тихий смешок, но не успел я запротестовать, как он швырнул мне в лицо бриджи и рубашку и сказал:

— Одевайтесь.

Я стряхнул одежду, чтобы видеть его.

— Зачем?

— Мы покинем город, пока не рассвело. Торопитесь.

— Не буду.

Я лег спать с твердым намерением противостоять планам отца, и, если Каззетта считал себя достаточно грозным, чтобы заставить меня повиноваться, его ждало разочарование.

— Не поеду.

— Неужели? — Теперь в голосе Каззетты слышалось веселье.

Он рылся в гардеробе с теплой одеждой. На мою кровать свалился плащ для верховой езды.

— Я решительно никуда не поеду, пока не попрощаюсь с Челией, — заявил я.

Тень Каззетты, теперь искавшая в сундуке мои сапоги, фыркнула.

— И что вы ей скажете?

— Это не ваше дело.

— Ха! У вас нет слов. Вы щенок. — Он вновь принялся шумно рыться. — В любом случае ее здесь нет. Ашья увезла ее в Кальда-ди-Ливию ради тамошних бань. Челия будет отсутствовать несколько недель.

— Она уехала? Почему ничего мне не сказала?

Сапоги приземлились на мою кровать так же бесцеремонно, как и одежда.

— Потому что ей велели ехать. И она подчинилась.

— Я вам не верю. — Я вылез из постели, прихватив ворох одежды и сапоги. — Мне нужно с ней поговорить.

— Сказал же, она уехала. — Каззетта положил на охапку одежды в моих руках пару кинжалов. — Живо одевайтесь.

— Она не уехала. И я не стану одеваться.

— Значит, вы собираетесь разыскивать ее в таком виде? — рассмеялся Каззетта. — Одевайтесь, маленький господин. А как оденетесь, убедитесь сами, если не верите мне. Поторопитесь с этим, время не ждет.