— Вы недостаточно видели, чтобы это знать, — возразил Каззетта.

— Я видел достаточно, — твердо сказал Аган Хан.

Я провел ногой по ноге Челии, но в ответ получил быстрый пинок. Ее палец исчез. Я в смятении убрал ногу.

— Она убила своих братьев, — сказал я, пытаясь поддержать беседу.

— Быть может, они тоже были чудовищами. — Челия посмотрела на меня через стол, ее лицо абсолютно ничего не выражало. — В Наволе полно чудовищ.

Уж не меня ли она имеет в виду?

— Если Фурия чудовище, то она сама себя создала, — сказал я. — Своей изворотливостью.

Каззетта рассмеялся:

— Чи, Давико. Вы по-прежнему считаете, будто видите мир, и по-прежнему не можете отличить свет от тени.

— Чего я могу не знать про сиану Фурию? Она целиком и полностью чьяро. Она наслаждается своей чудовищностью.

Каззетта смерил меня взглядом:

— Что, если я скажу, что она плакала, когда ей вернули останки братьев?

— Я отвечу, что вы лжете.

Он пожал плечами и вновь принялся за еду.

— Ведь вы лжете, да?

Каззетта покосился на отца. Тот пожал плечами:

— Най. Это правда.

— Она плакала, потому что не могла их пытать, — предположил Аган Хан.

— Но это она их убила, — сказала Челия. — Ведь так?

Ее палец вновь вернулся. Ласкающий, игриво касающийся и исчезающий, так, что я резко вдохнул, и Челия кинула на меня предостерегающий взгляд. Потом ее палец забрался еще выше, погладил мою ногу, тронул колено, раздвинул мне бедра. И все это время она продолжала болтать.

Она была истинной маэстра фаччиоскуро. Она поддерживала разговор. Распаляла меня. Ела. Передавала соль, пробовала суп — и все это время играла в свою опасную игру. Она была артисткой.

Я бы восхитился, если бы не был так занят.

— Все равно не верю, что Фурия плакала, — заявил я. — Она такая, какая есть. Полностью чьяро. Ни следа скуро.

Челия одарила меня разочарованным взглядом:

— Чи, Давико. Неужели ты не понимаешь? Она изображает чудовище, чтобы скрыть свою уязвимость. Лицо, которое она нам показывает, вовсе не принадлежит ей.

Мой отец фыркнул:

— Я бы не заходил так далеко.

Однако Каззетта кивал:

— В ваших словах кроется больше истины, чем вы думаете, сиа Челия. Она плакала, когда ей вернули останки братьев. И это чувство было подлинным.

— Я слышал, она закатила бал, — возразил я, — и раздала сласти беднякам, и бросила тела в реку, без благословения и сожжения, чем обрекла души вечно бродить по земле.

— То, что вы слышали, может отличаться от того, что было на самом деле.

— Только не в ее случае, — твердо заявил я.

— А тот факт, что она плакала?

— Я в это не верю.

— И все же я говорю вам: когда ей вернули тела братьев, она рыдала в своей спальне. Рыдала всю ночь напролет. То, что она показала миру, отличалось от того, что она показала самой себе.

— Вы не можете этого знать, — сказал я, но в моей памяти внезапно всплыла ночь, когда мы убивали семью Авицци.

Как тщательно я скрывал лицо, когда мертвецы падали на землю, и как потом блевал в ночной горшок.

— Могу, если кто-то шепнул мне на ухо, — говорил Каззетта. — Например, горничная, любовник которой любил задавать вопросы и дарил ей подарки, чтобы развязался язык. Сиана Фурия рыдала, словно у нее из груди вырвали сердце. А потом, утром, на ее лице не было ни следа слез, и она устроила праздник, и бросила своих братьев в Ливию на корм бритворотам, и отпраздновала собственное Восхождение.

— Поэтому вы имеете с ней дело? — спросила Челия. — Потому что она не так уж и плоха?

Отец пожал плечами.

— Она опасна, но... разумна.

Я вспомнил свои встречи с Фурией, и, должно быть, мое лицо сказало больше, чем губы, потому что отец добавил:

— Разумна по-своему. Она без колебаний примет меры для самозащиты, но у нее сильное чувство справедливости. Она выставляет себя более злобной, чем есть на самом деле.

— Тот спектакль с ее рабыней, — сказала Челия. — За ужином. Перед Вступлением Давико. Девушка с отравленными ногтями, которую она кормила с рук.

— Действительно. Ее оскорбления. Проверка границ дозволенного. — Отец пожал плечами. — Это все части целого. Увидев ее четко, вы поймете, как тщательно она культивирует свой образ. Страх — это оружие, и она хорошо им владеет, но это еще не вся Фурия.

— Но откуда тебе знать? — спросил я. — Если кто-то постоянно притворяется кем-то другим, разве он им не становится?

Аган Хан кивнул:

— Я согласен с вами, Давико. Если долго кем-то притворяться, граница между истинным я и мнимым стирается. Они становятся одним целым.