Преодолевая последний подъем, то проваливаясь глубоко в снег, то оступаясь на ледяной корке, я отчаянно жалел, что со мной нет Пенька — который не обладал длинным шагом и не был грозен в битве, но уверенно держался на ногах, чего не хватало боевым скакунам.

Наконец мы достигли верхней точки перевала — и удивительного раздела.

Перед нами раскинулась земля, которую овевали ветра Кровавого океана, всегда теплые, часто влажные, приносившие обильные осадки в сезон дождей и смягчавшие зиму. Цветы, которые росли только во влажных южных лесах по ту сторону Лазури, встречались на побережье Кровавого океана и благоденствовали на фермерских полях в Мераи. Соппрос побывал в городе Джеваццоа и на западных границах Мераи — и с изумлением писал о диковинных плодах, огромных дынях и роскошных экзотических цветах больше его ладони.

Так высоко в Руйе было не столь тепло, но все равно разница между западной и восточной сторонами крючковидного полуострова поражала воображение. Спускавшиеся к Мераи склоны уже позеленели, плотный лиственный покров нежно укутал скалы.

— Видите? — удовлетворенно произнес Каззетта. — Мераи шлет свой теплый привет. Как я и говорил.

Я глубоко вдохнул аромат Мераи. Повсюду царила новая растительность. Луга были разукрашены яркими, манящими полянками одуванчиков. Казалось, сердце вот-вот разорвется от этой красоты. Вдруг захотелось спрыгнуть с кручи и покатиться, кувыркаясь и смеясь, по зелено-желтому покрывалу. Захотелось играть. Захотелось насладиться неподдельной радостью.

Тепло уже проникало в мои кости, более целебное, чем лучшие зелья Деллакавалло. Позади нас, на пардийской стороне, Руйю покрывали заплаты из снега и грязи, на высокогорьях зима еще не разжала свои ледяные когти. Потребуется больше месяца, чтобы наша сторона гор так же пробудилась.

Я повел коня по тропе, впервые опередив Каззетту, спеша упасть в объятия Фирмоса.

Пчелы гудели среди одуванчиков, жадные до нектара. Травы танцевали на легком ветерке. Как же это все не похоже на долины и холмы близ Наволы, на леса и скалы южной Ромильи! Я был очарован. Присмотревшись, понял, что даже пчелы здесь другие, толще и тяжелее наших, скорее оранжевые, чем желтые.

— Здесь Вирга плетет иначе, верно? — с улыбкой спросил Каззетта.

Тропа спускалась зигзагами по склону, узкая, но не опасная, если вести лошадей. Одолев полпути, мы вышли на широкую зеленую террасу, где можно было без проблем ехать верхом.

Терраса охватывала долину крутой дугой, а состояла она из пологих пригорков и сине-зеленых ледниковых озер. Внизу зубчатые утесы круто уходили в глубокое ущелье, где среди болота и белых тополей посверкивали ручьи. Мы не рискнули спускаться по утесам, а ехали вдоль их края, с обрывом по левую руку и вершинами по правую. Земля была ровной, мягкой, словно пастбище. Остановились, чтобы дать лошадям напиться из прозрачного озерца. Вдоль его берегов росли белые болотные лилии с тычинками, желтыми от пыльцы. Тропа исчезла.

— Здесь никто не ездит, — сказал я.

— Есть более легкие перевалы, — согласился Каззетта. — Спуск отсюда не слишком удобен для лошадей, им чаще пользуются олени и горные козы, некрупные копытные животные. — Он кивком указал вперед и вниз. — Мы едем к устью долины. Там есть спуск, но и он не из простых.

Над головой крикнул ястреб. Я посмотрел вверх, притенив глаза ладонью. Он кружил высоко над нами, лениво облетая небесную синеву. Кончики его крыльев были красными, как у настоящих охотничьих ястребов редкой породы, которая высоко ценилась от Зурома до Шеру.

— Разве дикие краснокрылые ястребы гнездятся по эту сторону гор? — спросил я.

— Най. — Каззетта сплюнул. — Мерайцы знают о нашем прибытии.

Я оглядел долину, но не нашел хозяина ястреба.

— Здесь есть люди? — изумленно спросил я.

— Объездчики, — ответил Каззетта. — Может, близко, может, далеко.

Мы смотрели, как кружит ястреб. Казалось, он действительно изучал нас, глядя с высоты. Будь он диким, расширял бы круги, высматривая добычу подходящего размера, но он сложил крылья и полетел вниз, в долину, чего никогда бы не сделала вольная птица.

— Мераи охраняет все свои границы, — сказал Каззетта. — Она привыкла к вторжениям, поскольку рядом Шеру и Вустхольт, Джеваццоа и Навола. Ничего удивительного. Но я бы предпочел, чтобы все сложилось иначе. Я и надеялся, что сложится иначе.

Он отвязал от седла сверток ткани. Из складок посыпалась сверкающая на солнце сталь. Каззетта бросил мне меч.

— Вооружайтесь.

Я оглядел меч и с удивлением узнал его. Он принадлежал Полоносу. Это его я забрал из руки Полоноса в свой день имени. Этим мечом я убил человека.

Внезапно я понял, что мне ужасно не хватает Полоноса, а потом задумался, не потому ли Каззетта взял этот меч вместо моего собственного. Чтобы напомнить о моем долге, об опасностях, грозящих нашей семье. Я заметил, что он наблюдает, и постарался скрыть мысли, сердясь, что он пытается манипулировать мной вот так, не говоря ни слова. После чего задумался, не принадлежит ли замысел моему отцу.

Здесь, в Руйе, я на мгновение почувствовал себя свободным от наволанских интриг — свободным, живым и счастливым, — а теперь, одним-единственным поступком, Каззетта вновь поймал меня в сеть отвратительных махинаций нашего мира, заставив вспомнить не только о Полоносе и его самопожертвовании, но и о планах моего отца.