Парл со смехом хлопнул по столу, разбив мгновение. Другие гости одобрительно кивали, смеялись и повторяли мои слова, а девушка, которую звали Аллессана, смотрела на меня из-под ресниц отнюдь не оскорбленная, а румяная и довольная.

Слуги принесли новые блюда, и мне вдруг стало тепло и уютно.

Ужин и беседа текли гладко, парл рассказывал истории про охоту, и лишь тот мужчина с кинжалом бросал на меня мрачные взгляды. Но меня это не тревожило, потому что я заслужил внимание девушки с павлиньими перьями в волосах и мерайское вино грело меня изнутри.

Глава 39

Каззетта был рад моему возвращению, но перестал радоваться, когда я высказал свое мнение.

— Хотите отправить Челию в Мераи? — спросил я, скинув плащ и расстегнув петли на высоком воротнике. — К этим псам? Как вам могло прийти такое в голову?

Каззетта схватил меня за руку.

— Не здесь! — с яростью прошипел он.

Он выволок меня на улицу, на открытую куадраццо, где журчал маленький фонтан. Вокруг темнели покрывшие здания лианы. Вдалеке мерцали факелами стены дворца, мрачной громады в холоде весенней ночи. Я пожалел, что поторопился избавиться от плаща. В Мераи было тепло, однако ночи стояли прохладные.

— Вы хорошо справились, — сказал Каззетта, убедившись, что поблизости никого нет. — Но следите за тем, где и что говорите, мой господин.

— Откуда вам знать, как прошел мой вечер? — спросил я. — И что не так с нашим жильем? Там нет слуг, чтобы шпионить за нами.

— То, что мы никого не видим, не означает, что поблизости нет ничьих ушей, — ответил он. — Что до вашего вечера, я знаю, что вас не укусил конь и не заколол мужчина, что в вас влюбилась девица, а парл проникся уважением к вам.

— Очень сомневаюсь.

— Однако это правда.

— Парл сказал, что хочет завтра отправиться на охоту.

— Он возьмет с собой Сино? Человека, который хотел вашей крови?

Я постарался не выказать изумления от осведомленности Каззетты.

— Я не знаю. Но они близки. Парл не шелохнулся, когда он схватил кинжал.

Каззетта одобрительно вскинул бровь:

— Ай. Вы мудрее, чем считает Мерио.

— Спасибо, что сообщили.

— Не говорите о деле в присутствии Сино. Он желает парлу зла.

— Он ведет себя как лучший друг парла.

— Он и есть лучший друг парла.

Я перебрал в уме события вечера, пытаясь отыскать какое-либо основание для утверждения Каззетты.

— Он выглядел заносчивым. И демонстративно преданным. Но я решил, что он восхищается парлом.

— Он одной крови с Чичеком.

Я удивился.

— Парл не знает?

— Парл выглядел настороженным?

— Най. — Я покачал головой. — Видят фаты, он полностью доверяет этому человеку. Он глуп, — понял я.

— И это нам на руку. Парлу нужны настоящие друзья.

Я невольно снова вспомнил Пьеро, вспомнил боль от его предательства. Я почти жалел парла, и мне это не нравилось, потому что я вовсе не хотел тревожиться о нем. Но я подумал, что отчасти понимаю его желание бросать вызов и пугать. Он начеку, совсем как я. Мне было неприятно видеть в нем отражение самого себя.

Я сменил тему.

— Вы правда думаете, что стены в нашем жилище слушают нас?

Каззетта с укором посмотрел на меня:

— Жилище предоставили почти мгновенно. Как только наш капо ди банко попросил. Выселенный нами патро — иждивенец Делламона. Если в стенах нет пустот, значит Делламон не справляется со своей работой. Там есть и глаза, и уши, чтобы подглядывать и подслушивать.

Я мрачно покачал головой:

— Мне не нравится это место. Оно жестокое.

— Жестокость есть везде, — пожал плечами Каззетта.

— Най, — возразил я. — Тут все иначе. Как будто...

Что-то не так с нравами Мераи. Даже здесь, на куадраццо, воздух словно вибрирует от злобы. А как вели себя люди за столом парла? Как сам парл вел себя в конюшне? Им нравится запугивать. Нравится доминировать. Нравится рисоваться. Даже Пьеро не казался таким жестоким. Если и желал мне смерти, то лишь из-за своей глупой страстности и жажды славы. А не из любви к террору и насилию.

— Для мерайцев все сводится к надменности и вызову, — сказал я. — Они выставляют напоказ свое богатство. Контролируют свои улицы и куадраццо. И давят, и проверяют тебя. А потом снова давят. Им нравится смотреть, как люди склоняются перед ними. Если встанешь на колени, чтобы пометить щеку, они наступят тебе на шею и крепче прижмут к своему сапогу.

Это лучше всего описывало мои впечатления от прошедшего дня. Внезапно я поверил — всем сердцем поверил, — что в мире есть больные места. Торре-Амо называют вместилищем упадка и разврата, Джеваццоа — мести и кровопролития, Парди — тепла и гостеприимства, Наволу — интриг.