– хорошо.

желтый заправщик медленно выехал из-за ангаров. машина подползла к разграничительной линии, и из кабины вылез действительно один-единственный техник. если что-то и должно было начать происходить, то именно сейчас. но все обошлось.

индикаторы показали, что баки полны. заправщик так же медленно уполз обратно.

– все о'кей? – поинтересовался динамик.

– да.

– вы собираетесь выходить на полосу?

– собираюсь.

– погодите, тут с вами хотят поговорить.

в динамике пощелкало. потом даниил узнал голос:

– даниил владимирович? вы меня слышите?

– да, майор, я вас слышу.

– что происходит, даниил владимирович? мне сказали, вы захватили базу?

– захватил.

– я не понимаю: вы в одиночку захватили целую базу?

– да.

– зачем?

– давайте вкратце, я очень занят. что вы хотели мне сказать?

майор говорил о том, что даниил поступает странно, очень странно... он подводит лично его, майора, который, между прочим, ходатайствовал за него, ручался и содействовал его досрочному освобождению... а теперь такое начинает происходить... и в этот раз помочь ему будет невозможно...

даниил не слушал. он обеими руками держал штурвал и не торопясь разворачивал самолет на исходную позицию.

подъехав к жирной белой черте с надписью START, он проговорил в микрофон:

– давайте не будем тянуть время. я не передумаю.

повисла долгая пауза. посланные майором головорезы в любом случае не успевали подъехать до того момента, как шасси самолета оторвутся от земли.

– куда вы хоть собрались-то?

– я собрался в москву. все четыре ракеты я собираюсь выпустить по кремлю.

– по кремлю?!

– да.

– почему по кремлю? это же паранойя! зачем вам это надо?!

– я знаю, что это паранойя.

– и все равно делаете?!

– у меня мало времени. попросите командира базы переключиться на связь со мной.

– даниил владимирович, что вы делаете, а? вы же понимаете, что у вас нет ни единого шанса добраться до москвы!

– понимаю.

– и все равно пытаетесь? вас собьют в воздухе. собьют сразу же, как только вы взлетите.

– я знаю.

– тогда зачем вам взлетать, я не понимаю?! все ПВО северо-запада уже предупреждены. вам осталось жить от силы двадцать минут!

– майор, вы зря тратите время.

он потянул руль на себя. перед ним лежала бесконечная, ровная и чистая взлетная полоса.

двадцать минут? ну что ж, пусть двадцать... это будет очень интересная жизнь. не очень длинная, и получаса не наберется, но – настоящая жизнь.

взлетная полоса упиралась в прекрасное восходящее солнце.

Ночь кончилась. Начинался день.

Первое издание этого романа появилось почти четыре года назад.

Тираж его давно распродан, гонорар пропит, а корректуры сданы в макулатуру.

За два года изменилось многое. Прежде всего изменился сам Стогоff. В одночасье из популярного журналиста и преуспевающего беллетриста нежданно-негаданно он превратился в «культового писателя» (если выражаться словами его бывших братьев по профессии), любимца шестнадцатилетних girls и столь же шестнадцатилетних boys. Его портреты, напечатанные на обложках глянцевых журналов, снисходительно смотрят со стеклянных стен киосков. Знакомством с ним гордятся глашатаи современного книжного рынка Александр Гаврилов и Лев Данилкин. О нем пишет Белинский наших дней Андрей Семенович Немзер. Его цитируют новостные сайты. Его читают, ругают, хвалят, а главное – покупают.

Что же касается мира – то он тоже изменился. Он стал еще больше похож на свой портрет в романе.

Мир – изменился. Люди же – нет.

Как полтора века назад некий молодой романтик призвал Русь к топору, так эхо этого призыва до сих пор разносится «от Москвы до самых до окраин». На него откликаются все новые и новые люди, убежденные, говоря словами Бакунина, что «никакое государство, а тем паче Всероссийское, без подлости и без зверства ни существовать, ни даже год продержаться не может».