– Вас устраивает такое толкование?

– Вполне.

– Тогда нас с вами ждет долгая и счастливая жизнь, - улыбнулся Сысцов и Пафнутьев кажется даже на расстоянии увидел его опасно сверкнувшие белоснежные зубы.
– Разумеется, в пределах, отпущенных нам природой.

– Ха!
– осторожно рассмеялся Пафнутьев, поддержав шутку большого человека.

Этот разговор Пафнутьев вел уже из своего нового кабинета и поэтому не был еще вполне уверен в себе. Кабинет представлял собой небольшую комнату размером метров двенадцать - три на четыре. Поначалу такое роскошество несколько угнетало Пафнутьева - как-никак это был первый отдельный кабинет в его жизни и он отнесся к нему с тем простодушным восторгом, с которым входят измаявшиеся жильцы коммуналок в свою первую отдельную квартиру. Пафнутьеву нестерпимо хотелось заменить штору, самому покрасить пол, захваченную пальцами дверь, вымыть большое окно, выходящее прямо в листву громадной липы - распахнув рамы, он мог даже потрогать листву рукой. По утрам он иногда здоровался с липой как бы за руку. Естественно, убедившись, что никто не стоит за спиной и не хихикает тихо, мелко и пакостно, как выражалась все та же Таня, которая относилась к нему так непостоянно. Иногда задумываясь о ней, Пафнутьев мимолетно огорчался, сознавая, что это не очень-то его тревожит. А хотелось, хотелось терзаний и маяты, радостной взвинченности, но... Не было. Он понимал - Таня уходит из его жизни. Спрашивая себя время от времени хотелось бы ему, чтобы она осталась, он отвечал себе искренне и убежденно, - да, хотелось бы, да, пусть бы оставалась. Но предпринять что-то решительное и дерзкое... На это не находилось ни времени, ни духу. И мысли об этой женщине чаще всего заканчивались словами, которые он произносил вслух: "Давай, дорогая, давай... Тебя ждут конкурсы красоты, призы в сверкающих коробках, собранные на полях чудес, тебя ждут прекрасные молодые люди в вислых зеленых штанах, тебя ждут широкие кровати и глухой стук хрусталя с шампанским в полумраке... Давай, дорогая... Прямой тебе дороги в этот самый полумрак..."

Так думал Пафнутьев, растравляя в себе обиду, наслаждаясь своим не очень сильным горем, упиваясь легкой тоской по этой женщине. И кончались подобные его мысли чаще всего тем, что он хмуро и сосредоточенно набирал телефонный номер Тани.

– Не помешал?
– спрашивал он напряженным голосом, и Таня сразу все понимала - его настроение, состояние, надежду.

– Паша, ты себя переоцениваешь... Ничему помешать ты просто не можешь.

– Так уж и ничему?

– Да, Паша, да.

– Боюсь, ты меня недооцениваешь.

– Хочешь сказать, что я ошибаюсь?

– Ошибаешься.

– И готов доказать?

– Готов.

– Что же тебе мешает сделать это?
– улыбалась Таня в трубку.

– Ты еще поговори у меня, - ворчал Пафнутьев, и посрамленный, ехал к Тане, заглядывая по пути в один-второй коммерческие киоски, которые как-то незаметно и неотвратимо выросли вдоль улиц, вокруг трамвайных остановок, во дворе прокуратуры, и даже в самом здании прокуратуры, правда, с внешней стороны, с торца.

***

В больницу Пафнутьев приехал через полчаса после телефонного разговора с хирургом. С интересом оглядываясь по сторонам, прошел по длинному сумрачному коридору, вдыхая острые больничные запахи, поднялся по холодной бетонной лестнице на второй этаж. Когда сестра спросила его, кого ищет, к кому пришел, Пафнутьев лишь приложил палец к губам - тише, мол, могут услышать. И сестра этим вполне удовлетворилась, тут же отправившись по своим делам. Подойдя к ординаторской, он вкрадчиво заглянул в дверь, неслышно приблизился к загородке. Отодвинув простыню в сторону, он увидел Овсова, сидящего к нему спиной. Но самое интересное было то, что по седому затылку хирурга медленно и как-то раздумчиво скользила девичья ладошка.

– Руки вверх!
– сказал Пафнутьев, входя.
– Вас это не касается, сказал он девушке, когда та испуганно отдернула руку от головы Овсова. Положите ладошку туда, где она и была, иначе он не простит моего появления.

Девушка стрельнула глазами и, не проронив ни слова, вышла.

– Обиделась?
– спросил Пафнутьев.

– Простит, - Овсов поднялся, пожал гостю руку, похлопал по спине.

– Ну ты. Овес, даешь!
– Пафнутьев восторженно покрутил головой.
– Чем же ты взял ее?

– Она меня, Паша, - Овсов виновато поморгал глазами.
– Сам бы не осмелился.

– Чем, Овес?

– Чем берут в таких случаях... Молодость, красота, непосредственность... А остальное у меня самого есть. Выпить хочешь?

– Во времена настали! Куда ни придешь, везде спрашивают, не хочу ли я выпить! Не могу же я постоянно признаваться, что хочу... Прямо, не знаю, что и ответить...

– Поэтому ты признаешься в этом только давним друзьям, - улыбнулся Овсов и рука его потянулась к тумбочке стола.
– Ты заметил, что административные взлеты разрушают дружеские связи, а? Толпы подчиненных заменяют нам друзей, а?

– Ложный вывод, - твердо сказал Пафнутьев, усаживаясь на кушетку. Совершенно ложный, безнравственный вывод.

– Тогда ладно, - кивнул Овсов.
– Как поживает наш лучший друг Халандовский? Жив ли, здоров ли, как прежде мудр и печален?

– В основном, печален.

– Что так?
– Овсов нащупал наконец в глубине тумбочки то, что искал и вынул какую-то диковинную бутылку с ярко-синей жидкостью.

– Ты что?!
– ужаснулся Пафнутьев.
– Неужто стеклоочистителем балуешься?

– Ты, Паша, каким был, таким и остался - темным и невежественным. По нынешним временам это самый ценный напиток и дарят его только выдающимся мастерам своего дела, хирургам в основном, - Овсов безжалостно свинтил с бутылки роскошную пробку тоже синего цвета.
– Смотри!
– и он поставил бутылку на стол, повернув этикеткой к гостю. На этикетке были изображены море, пальмы, а на берегу не то красотки, не то обезьяны.
– Райское наслаждение, как утверждает реклама, - и он бестрепетно разлил жутковатый напиток в две чашки с отколотыми ручками.
– Принесли вот какую-то бурду... Начал искать на этикетке крепость, но кроме голых негритянок ни фига не нашел... Так что печалит Халандовского?