– Козлы!
– вдруг прозвучал в наступившей тишине негромкий голос Андрея.
– Ах, вы козлы, - и он сделал шаг вперед, второй шаг.
– Да я вас сейчас размажу по этим стенам! Я вас просто размажу, как манную кашу!

Парни дрогнули, отступили и только тогда Пафнутьев решился оглянуться назад - через зал быстро и решительно шагал майор Шаланда, а за ним торопились несколько милиционеров из его отделения.

– Ну, вот это другое дело, - пробормотал Пафнутьев устало.
– Я так и думал - Шаланда не подведет.

– Никому не расходиться!
– командовал Шаланда.
– Всем оставаться на месте. К стене! Быстро к стене. Руки на стену! Ребята, - обернулся он к своим, - обыскать. А где этот пшибздик?
– повернулся он к Пафнутьеву.

– Отдыхает, - Пафнутьев ткнул ногой лежавшего в нокауте Амона.
– Он?

Шаланда подошел, взял Амона за одежду на груди, приподнял с пола и бросил. Амон с трудом открыл мутные глаза. Что-то пробормотал...

– Здравствуй, дорогой, - ласково проговорил Шаланда.
– Как поживаешь?

Андрей молча подошел к Амону и чуть отодвинув плечом Шаланду, защелкнул наручники на суховатых запястьях Амона. Тот лишь чуть заметно улыбнулся.

Пафнутьев почувствовал, что кто-то настойчиво дергает его сзади за рукав. Он оглянулся - это был плутоватый официант. Но теперь в его глазах не было ни плутовства, ни желания подмигивать. Он был напуган, бледен, веко его чуть подергивалось.

– Отойдем в сторонку, Павел Николаевич... Я вот что хочу тебе сказать, - официант даже не заметил, как в волнении перешел на ты.
– Это очень крутые ребята. Я немного с ними знаком, я это знаю наверняка...

– Я тоже, - Пафнутьев успокаивающе похлопал официанта по руке.

– За ними водится многое...

– Знаю, Жора.

– Да? Но если вы их взяли... Неужели другие времена настали, Павел Николаевич?

– А ты этого еще не понял?

– Не знаю, не знаю... Их больше, чем ты думаешь, Павел Николаевич... Их далеко не четверо.

– А сколько?

– На десять умножать не стоит, а вот утроить можно спокойно.

Пафнутьев лишь махнул рукой, порываясь оставить официанта и присоединиться к Шаланде.

– - Павел Николаевич, ты должен знать... Я видел их в обществе очень влиятельных людей.

– Догадываюсь даже с кем именно... Что же теперь делать? Семь бед один ответ. Спасибо за прекрасный вечер. Стоимость угощения запиши на этих козлов.

– Нет, Павел Николаевич... Я уж лучше из своего кармана.

– Что тчк?

– Очень опасные ребята. Особенно тот маленький, которого твой друг отделал. Его все боятся. Его даже свои опасаются. Был случай - своего пырнул. У меня такое ощущение, что он самого себя может зарезать от злости.

– Разберемся, - и Пафнутьев пошел помочь Андрею отвести упирающегося Амона в машину. Шаланда со своими ребятами занялись остальными.

Хорошо это или плохо, но, наверное, в жизни каждого человека неизбежно наступает момент, когда новое знакомство уже не приносит ничего нового. Смотришь на человека, слушаешь, всматриваешься в лицо и понимаешь - было. Это уже было. Все уже знакомо настолько, что ты можешь без труда предугадать то, что будет дальше, какой кандибобер выкинет этот человек, в какую пакость скатится, какое великодушие его может невзначай посетить. А он, бедолага, полагает себя единственным в мире, необычным, значительным, непредсказуемым, а он, бедолага, строит глазки, произносит слова, принимает позы, ждет восторга и умиления. И надо ли удивляться, что человек, который по долгу службы ежедневно общается с десятками людей, и не просто общается, а стремится вывернуть их наизнанку, узнать о них самое главное, то, что они и сами от себя скрывают, этот человек уверенно предсказывает нравственные изъяны по форме ногтей, невидимые физические недостатки - по цвету кожи, форме носа, может догадываться о половых устремлениях человека по форме его губ или подбородка...

Да, речь о Пафнутьеве.

Водилась и за ним такая слабость, или вернее будет сказать - сила. Случалось - смотрит Пафнутьев на девушку в троллейбусе, любуется изысканным цветом кожи, чувственными губами, густыми волосами, аристократическим профилем и вдруг понимает - у нее совсем неважные зубы. Чтобы проверить себя, произносил какие-то глупые слова, вынуждая девушку улыбнуться. И с грустью убеждался - все так и есть.

Так вот Пафнутьев...

Глядя на сидящего перед ним Амона, всматриваясь в его сероватое, обтянутое тонкой кожей лицо, на его руки, сцепленные наручниками, встречаясь с ним взглядом, он уже хорошо представлял себе этого человека. Мясник? Да, этот может быть мясником. Сильный, непритязательный, выносливый, хорошо переносит лишения и боль, но совершенно не переносит малейшего оскорбления или пренебрежения. Болезненная гордыня, замешанная на какой-то неполноценности. Да, в нем явственно просматривается изъян, о котором он, возможно, и сам не догадывается. Женщины? Да, скорее всего, у него с женщинами получается далеко не все и далеко не всегда. Но это не физический недостаток, это следствие образа жизни и отношения к женщинам. Он не ждет от них помощи, полагая что брать их можно только силой, только решимостью и мужественностью. И то, что произошло в лифте - болезненное проявление этого комплекса. Скорее всего, происшедшее - это все, на что он был способен, - подумал Пафнутьев.
– Иначе все могло кончиться далеко не столь благополучно...

Конечно, он и сам не знает, какие скрыты в нем комплексы, что им движет в том или другом случае. А скажи ему - не поверит, озлобится, впадет в привычную ярость. Это привычная, естественная его реакция на все, чего не понимает, с чем не согласен, что ему попросту недоступно. Девушка, равнодушно прошедшая мимо, вызывает бешенство, человек, оказавшийся сильнее, бросает в злобную дрожь, и Пафнутьев вызывает в нем столь невыносимую ненависть, что Амон не может ее даже скрыть, или не считает нужным скрывать, упиваясь чувством, которое затопило сейчас все его существо. И Дубовик, со своим проникновенным голосом, с налитым неукротимой жизненной силой носом, со своей милой гнусавинкой, вызывает в нем настолько явное неприятие, что Амон даже отворачивается, чтобы не видеть этого человека, чтобы, по возможности, даже не слышать его.