Шрифт:
Грузовик стоял на площади уже давно. Шофер ожидал, пока соберутся все пассажиры, которых он должен доставить на аэродром.
Леонид легко взобрался в машину, поставил рюкзак и чемодан возле ног старичка-профессора и снова соскочил на асфальт. Долго стоял, прижавшись спиной к столбу, и все смотрел вдаль на розовевшие в солнечных лучах улицы.
Угловой дом был разрушен. От прямого попадания бомбы рухнула фасадная стена, но некоторые перекрытия и комнаты каким-то чудом уцелели. Теперь дом был похож на декорацию в театре. На третьем этаже видна была кровать, неизвестно как удержавшаяся, так как пола под ней почти не было; картина над кроватью, абажур, свисающий с разбитого, закопченного потолка. Выше — на четвертом этаже — висела над улицей детская коляска, уцепившаяся ручкой за исковерканные балконные перила. Тут же, на перилах, болталась, большая красивая кукла. А еще выше — на пятом этаже — хлопала на ветру дверь, ведущая во внутренние комнаты.
«Вот и уезжаю, — думал Леонид. — Кто знает, — когда вернусь? И вернусь ли?»
На душе было тяжко.
«И с Ласточкой так и не простился», — Кочетов покачал головой.
Утром он обежал все общежитие, разыскивая Аню. Девушки из ее комнаты сказали, что она куда-то ушла; наверно, скоро вернется. Леонид ждал. Времени было в обрез. Надо еще забежать домой за вещами, проститься с тетей. Но он ждал. А Ласточка все не появлялась.
«Ну, видно, не судьба!» — вздохнул он, когда стрелки на часах показали одиннадцать.
В полдень грузовик уходил на аэродром.
— Иди, иди, — торопил Гаев. — Ане я все передам…
Тети Клавы дома тоже, конечно, не оказалось. Оставил записку да на дворе сказал управхозу, что уезжает.
…Леонид все стоял возле грузовика, вороша в уме свои невеселые думы.
Старичку-профессору что-то понадобилось в своей корзинке. Он нагнулся, шаря рукой под скамьей, но добраться до корзины ему мешал чемоданчик нового пассажира. Старичок потянул чемоданчик за ручку, чтобы отодвинуть его в сторону. Но маленький чемодан неожиданно оказался очень тяжелым.
— Гири он везет, что ли? — недовольно проворчал старичок.
Он и не знал, что угадал. В чемоданчике действительно лежали гири, блоки и веревочки — аппараты для тренировки больной руки.
Уезжая из Ленинграда, Леонид увозил их с собой.
Глава тринадцатая. Второе рождение
Жители Мало-Дмитровской, Большой Дмитровской, Волжской и Калининской улиц с некоторых пор отвыкли по утрам смотреть на часы.
Увидев пробегающего мимо их окон по направлению к Волге высокого человека в синем вязаном тренировочном костюме, рабочие спешно кончали завтракать. Они знали — сейчас семь часов утра. Пока дойдешь до остановки да пока влезешь в переполненный трамвай (в эти часы «пик» даже на крышах ездили), да пока вагон добежит до окраины города, где в начале войны разместилось несколько эвакуированных ленинградских заводов, — только-только поспеешь к гудку.
Когда бегун, возвращаясь, снова трусил по улицам, старухи и старики, завидев его, хватали кошелки и «авоськи» и, кряхтя, охая, семенили к лавкам: занять очередь. Старики теперь заменяли домохозяек (большинство женщин работало на заводах). Дедки и бабки торопились: промчался бегун, — значит, уже половина восьмого. Задержишься — опять не успеешь «отовариться». Вот вчера выдавали по пятому талону спички, завозился старик дома — не хватило. И позавчера — давали на сахарный талон пряники — тоже опоздал.
Нет, увидел бегуна — и сам беги!
Взрослые люди быстро привыкли к этому человеку. Каждое утро, в любую погоду — будь то дождь, ветер или мороз — в легком тренировочном костюме пробегал он мимо их окон.
Бежал он как-то странно. Сначала люди не понимали, в чем дело. Но потом заметили: левая рука бегуна, согнутая в локте, делала сильные, широкие взмахи, а правая — двигалась неуверенно, не так резко и широко, и пальцы на ней были всегда сжаты в кулак.
Впрочем, никто из взрослых особенно не интересовался бегуном. Все были заняты с утра до ночи.
Да и мало ли новых, незнакомых людей появилось в этом городе на Волге в годы войны, когда сюда перебазировалось столько заводов! Всех не узнаешь!
Но ребятишки сразу обратили внимание на этого высокого спортсмена. Вскоре они уже достоверно знали, что это вовсе не бегун, а пловец. И не просто пловец, а рекордсмен мира. Ребятам стало также откуда-то известно, что на фронте фашисты повредили ему правую руку и зовут его Леонид Кочетов.
Они знали точный адрес чемпиона и могли даже рассказать, что комната его, если заглянуть в окно с макушки березы, похожа на мастерскую. Там висят под потолком какие-то колесики с перекинутыми через них веревками, а на веревках болтаются гири, куски рельс и даже кирпичи. Но зачем пловцу все эти приспособления, — мальчишки не могли сказать. Сколько ни заглядывали они днем в окно его комнаты, разрывая о сучья старой березы свои штаны и рубахи, чемпиона в комнате не оказывалось. Он целыми днями где-то пропадал.
Правда, восьмилетний Витя Мальцев уверял, что однажды поздно вечером, возвратившись из очереди за солью, он видел с дерева, как чемпион привязал к одному концу веревки свою правую руку. Витя клялся также, что чемпион раз двести подряд согнул руку, а веревка с кирпичами, переброшенная через колесико, двести раз разогнула ее.
Но Витя был известный всей Мало-Дмитровской улице фантазер, и никто ему, конечно, не поверил.
Однако вскоре ребятам удалось познакомиться с Леонидом Кочетовым, и они убедились, что Витя прав.