Пожалуй, больше всех в квартире любила Кочетова четырехлетняя соседкина дочурка Анечка.

Каждый вечер нетерпеливо поджидала она возвращения дяди Лени с работы и с радостным визгом врывалась в его комнату.

Анечка сразу же, по-хозяйски, направлялась к окну и, встав на цыпочки, доставала с подоконника коробок спичек.

Потом она садилась дяде Лене на колени и ждала, пока он построит из спичек колодец.

Пальцы плохо слушались Леонида, но он упрямо строил колодец одной только правой рукой. Трудно было ухватить спичку негнущимися пальцами, положить ее куда надо и при этом неловким движением не развалить все сооружение.

Капли пота выступали у него на лбу, когда он занимался этим нехитрым строительством, будто не из спичек складывался сруб, а из настоящих тяжелых пятивершковых бревен.

Анечка сидела оттопырив губки и нетерпеливо подняв пухлую ручку. Девочка и не догадывалась, как тяжело дяде Лене строить колодец. Наоборот, она думала, что эта игра нравится ему. Иначе зачем бы он каждый вечер сооружал колодцы, поезда и домики?!

Как только строительство заканчивалось, Анечка ударяла по колодцу рукой и разрушала постройку. Этот момент в игре нравился ей больше всего. Она захлебывалась от восторга.

Дядя Леня не сердился и терпеливо начинал строить заново. Это особенно привлекало к нему девочку. Дядя Леня был, конечно, лучше всех взрослых. Мама, например, всегда сердилась, когда Анечка ломала игрушки или постройки. А дядя Леня лишь смеялся.

Спички тоже служили лекарством. Они приучали пальцы быть послушными, подвижными, ловкими. Поэтому Кочетов и не мешал Анечке ломать очередной колодец. Все равно он разрушил бы его сам. Леонид дал себе задание: каждый вечер строить пять колодцев — и точно выполнял его.

Полтора года прошло с тех пор, как он покинул госпиталь и уехал из Ленинграда. Полтора года, пятьсот пятьдесят дней. И среди них не было ни одного, когда бы он не упражнялся. Его больная рука не знала покоя.

Пятьсот пятьдесят раз всходило солнце, и пятьсот пятьдесят раз Леонид совершал свою утреннюю пробежку и получасовую «снарядовую гимнастику». Так он в шутку называл тренировку больной руки на лечебных аппаратах.

Каждый вечер, когда приволжский город погружался в темноту, Леонид перед сном не меньше часа проделывал всевозможные упражнения.

Однажды вечером с главного почтамта неожиданно пришло извещение. Кочетову предлагалось срочно прийти на телефонный переговорный пункт: вызывала Москва.

Молоденькая телефонистка со слипающимися глазами сонным голосом сказала Леониду, чтобы он прошел в маленькую темную кабинку. Выключателя на стене не оказалось. Искать его было некогда, и Леонид шагнул прямо в темноту. Но, едва он ступая на пол кабинки, под потолком сама вспыхнула лампочка. Леонид сразу вспомнил тетю Клаву: у нее в квартире так же зажигался свет.

Телефонная трубка молчала. Взволнованный Леонид слышал в ней лишь легкий звон. Казалось, это звенят провода, бегущие отсюда — через леса, поля и горы — прямо в Москву.

— Говорите! — услышал он в трубке сонный голос девушки-телефонистки.

— Алло! — закричал Леонид.

Трубка молчала.

Вдруг в ней что-то затрещало и издалека донеслись какие-то слова. Слышимость была плохая. Слов Кочетов не разобрал, но голос узнал сразу. Знакомый гудящий бас… Виктор! Конечно, это он.

— Витька! — радостно закричал Леонид.

Но бас в трубке невозмутимо продолжал гудеть. Как ни прислушивался Кочетов, — ничего невозможно было разобрать. Тогда Леонид, не слушая, сам стал кричать в трубку. Так они и говорили одновременно.

— Время истекает! Кончайте разговор! — раздался в трубке голос телефонистки.

— Минутку! — крикнул Кочетов, и вдруг слышимость стала чудесной. Он услыхал даже, как Виктор там, в Москве, за сотни километров сильно дунул в трубку. Казалось, Важдаев стоит вот тут, рядом, за тонкой фанерной стенкой кабинки.

— …К нам, в Москву! — ясно услышал Леонид конец фразы. — Вместе будем тренироваться! Как рука-то?

— В порядке! — крикнул Кочетов. — Что в Москве?..

Но тут в трубке что-то затрещало. Сразу наступила тишина. И снова слышался лишь легкий звон, будто дрожали на ветру туго натянутые телефонные провода.

В этот день, единственный раз за полтора года, Кочетов не выполнил своей обычной вечерней нормы упражнений. Поздно ночью, пешком, взволнованный и радостный, пришел он домой.

Достав пачку писем, Леонид разложил их на кровати.