Великий изицве хохотал.

Мало кому доводилось видеть хотя бы улыбку на бесстрастном лице Засухи-на-Сердце. Даже когда он был всего лишь не по годам серьезным юнцом Ситту из Кшаари. Но сейчас он словно отсмеивался за все прошедшие годы, а может быть, и впрок – звонко, весело. И Ккугу Юмо вдруг хихикнул, сперва тоненько, неуверенно, затем громче и наконец тоже захохотал в голос, закатывая глаза, хлопая себя по коленям и не умея остановиться.

А потом Ситту Тиинка сказал:

– Все, – и лицо его сделалось спокойным.

Ккугу Юмо замер, больно прикусив язык.

– Иди, – продолжал изицве. – Впрочем, стой. Сегодня многие будут расспрашивать тебя…

– Ккугу Юмо никому ничего не скажет!

– Нет, – мягко возразил Засуха-на-Сердце. – Ккугу Юмо скажет, что в Большой Хижине нами довольны. И хотят, чтобы мы оставались здесь. Крепили дружбу с мирными горцами. Усмиряли немирных. Помогали мохнорылым переселяться. Ты меня понял?

Сотник кивнул, онемев от восторга. О! Несравненный изицве предложил ему, недостойному индуне, разделить с собой уже не три, а пять мучительных казней, положенных за искажение воли Подпирающего Высь. Такое доверие!

– Хорошо, – завершил Начальник Границы. – А теперь отдыхай. Нынче вечером на пиру ты сядешь не с сотниками. Твое место рядом со мной. – И после короткой паузы добавил: – Только не забудь умыть лицо.

Когда полог закрылся, выпустив из хижины шатающегося от счастья индуну, Засуха-на-Сердце еще раз позволил себе улыбнуться. Он был доволен. Когда настанет время назначать Правую Руку, ему не придется долго искать. От добра добра не ищут…

Значит, о великом изицве в столице не говорят? Это очень хорошо.

Но о великом изицве вспомнил Подпирающий Высь. А это хуже.

Да полно! О чем, кроме пищи хальфах, может помнить толстый увалень, сидящий на резном табурете в Большой Хижине? О Ситту Тиинке вспомнили Могучие. Им нужны воины. Испытанные, обстрелянные и обученные воины Начальника Границы. А как насчет иолда в зубы? Он им наверняка не нужен.

Но получат они именно иолд.

В зубы.

Это его войско! Он давно мечтал о нем. И, приняв командование над буйными, разрозненными отрядами не признававших порядка порубежников, воплотил свою мечту. Они боялись и ненавидели Канги Вайаку, прежнего Начальника Границы, управлявшего воинами с помощью бича и огня, словно стадом взбесившихся оолов. А Ситту Тиинка, бывая подчас куда суровее взбалмошного, но отходчивого Канги Вайаки, всегда видел в людях людей. И пусть Могучие сколько угодно называют воинов сипаями, а его – сардаром, для своих храбрых импи он есть и будет великим изицве по прозвищу Мутутлу Вакуанта, Отдающий Последний Приказ. Конечно, говорящие так подлежат порке, ибо право последнего приказа имеют лишь Тха-Онгуа – в Выси и Подпирающий Высь – на Тверди, но плети палачей в таких случаях почему-то оказываются странно нежны и почти не причиняют боли.

Сердце билось чуть быстрее, чем должно, и Ситту Тиинка нахмурился. Он не любил позволять себе слабость. Слабость – изнанка страстей. А страсти – враги разума. Утративший невозмутимость уже наполовину побежден.

Трижды глубоко вздохнув, Начальник Границы извлек из-под циновки кисет, расшитый мелким речным жемчугом, развязал тесемки, вытряхнул на пятнистую шкуру пригоршню костяных пластинок, испещренных прихотливым узором, не глядя перемешал и принялся выкладывать одна вплотную к другой.

Семь рядов по семь костяшек в каждом.

И в трех рядах пластинки, от первой до последней, сцепили края узоров.

Остальные – лишние – прочь, обратно в кисет.

Четыре ряда по пять костяшек. Одну, наугад, – долой.

Теперь линии сомкнулись в двух рядах.

Три ряда по три костяшки, отбросив одну наугад.

Один ряд слил узоры в короткую цепочку.

Сколько ни раскладывай, в итоге всегда остаются три пластинки.

Древняя мудрость, полный смысл которой давно утрачен обитателями Тверди. Жрецы нгандва, как и дгаанги горцев, уверяют, что тайны вещих костей открыты им. Но почему-то слишком часто их толкования совпадают с устремлениями кормильцев.

Вот, например, рисунок, напоминающий ворота. Если сказать ххуту, он означает «сиденье». А если ххуту – «власть».

Жрец, кормящийся при войске изицве, увидев эту костяшку, тотчас посулил бы почтенному Начальнику Границы вечное владычество над горами, где он восседает прочно и нерушимо. Шаман Высокого Порога назвал бы ее напоминанием о необходимости подчиняться тому, кто восседает в Большой Хижине. А горный дгаанга, несомненно, узрел бы в этом знак свыше, явно повелевающий равнинному воителю отдохнуть от завоеваний, ибо в его руках и так уже немало власти.

Кому же верить?

Не владея искусством правдивых прорицаний и опасаясь принять желаемое за действительное, Ситту Тиинка издавна предпочитал доверять своему разуму, и только ему. А костяшки помогали ему размышлять.

Сейчас знак «ххуту» значил для него только одно: следует подумать о Подпирающем Высь. О Муй Тотьяге Первом, короле Сияющей Нгандвани, который десять и две весны назад, когда Сияющей Нгандвани еще не было, звался просто Мухуй и не был бит только самым ленивым из парней, живущих на обоих берегах полноводной Кшаа.