Шрифт:
Жаль, прямой связи нет. Не беда. Вот она, визитка с тремя шпагами. Третьего дня на банкете Юрий Валерьевич лично вручил, с пятой попытки. И в глаза еще, помнится, ласково так заглядывал.
Длинный гудок.
И тотчас – приветливое сопрано:
– Аллё-у?
– Девонька, соедините с Юрием Валерьевичем…
– Прошу прощения, как вас представить?
– Планетарный голова на проводе, – с достоинством произнес Руслан Борисович. – По личному делу.
– Минуточку. Переключаю.
Несколько бесконечных секунд компофон исполнял «Болеро» Равеля.
Затем щелкнуло.
И в уши грянул медовый баритон, поддержанный a capella речитативом великолепно поставленных, плавно сливающихся воедино теноров.
Странная, тягучая и монотонная мелодия. Песня явно иностранная, хотя язык вроде бы славянский и кое-что понять можно. Во всяком случае, то и дело совершенно разборчиво поминаются какие-то Стенька Разин, Емелька Пугачев, Ивашка Мазепа, после чего, ни хера себе, звучат и его, планетарного головы, имя и фамилия…
Что за белиберда?
Не менее полуминуты понадобилось ошеломленному Руслану Борисовичу, чтобы понять: господа Смирнов, Смирнофф и Худис отвечают ему заранее записанной на автоответчик анафемой.
Теперь, когда все точки над i были расставлены, стало ясно: кроме личной охраны, надеяться не на кого.
Разве что на Любочку. Когда поступает приказ не допускать к телу никого без исключений, она умеет превращать приемную в самый настоящий укрепрайон.
Проверено.
«А что? – подумал голова, маясь в смертной истоме. – А вдруг?»
– Любаша!
Длинный гудок.
Хотя такого не могло быть ни при каких обстоятельствах, бесстрастный экран внутреннего визора подтвердил: приемная пуста.
Впрочем, уже нет.
Подпрыгивая на ходу и размахивая сумочкой, в помещение ворвалось сущее дитя. Скинуло курточку, повертелось перед зеркалом, припудривая востренький носик, уселось за секретарский стол и элегантно выпрямило спинку, всем видом своим выражая готовность плодотворно трудиться.
Руслан Борисович прослезился.
Торопливо распахнув сейф, встроенный в тумбу монументального рабочего места, он достал оттуда самую большую и вкусную шоколадку, шумно дыша, выпростался из кресла и почти побежал к двери – обнять, расцеловать, приласкать по-отечески это юное, наивное, замечательное создание, единственное живое существо, не предавшее законно избранного планетарного голову в роковую минуту.
Он не успел.
Бесшумно включился экран внешнего визора.
По балюстраде второго этажа, равнодушно, как мебель, отодвигая в сторонку засуетившихся посетителей и перепуганных клерков, скользящим волчьим шагом шли к кабинету господина Буделяна плечистые парни в нелепых белых накидках, меченных кроваво-алым крестом, и кольчатых, отделанных медью рубахах.
А чуть отставая от них, опираясь на трость, ковылял, изредка кивая и еще реже пожимая протянутые руки, приземистый полноватый крепыш. Обширная лысина над громадным лбом торжествующе сияла, отбрасывая солнечные блики, вислые моржовые усы чуть топорщились, и за толстенными линзами очков светились добрые-добрые, совершенно безжалостные глаза…
Руслан Борисович содрогнулся.
Все-таки Ворохаев!
Подтянуть пятнадцатипудовый рабочий агрегат к двери и забаррикадироваться оказалось делом одной минуты. Если не меньше. Этим можно было гордиться. Но планетарному голове было не до пустяков. Сделавшись маленьким и совершенно неброским, он забился под фикус и срывающимся шепотком бормотал невнятную, но предельно искреннюю молитву, уговаривая Господа сжалиться и совершить чудо.
Черт побери, ну случается ведь!
Бывают же в жизни старики Хоттабычи и волшебные лампы…
В кабинете, тихо ухнув, погасли экраны. А спустя долю секунды из приемной, прогрызая дубовые, тщательно обитые войлоком доски, донеслись истошный визг, лязг, звон, стук и заполошные вскрики на каком-то абсолютно неведомом, грубо взрыкивающем языке…
Сущее дитя приняло бой.
По воле Тха-Онгуа
Глава четвертая,
которая называется так же, как и глава вторая, поскольку, в сущности, является ее продолжением и повествует о событиях, случившихся на планете Валькирия с июля по октябрь 2383 года по Общегалактическому стан-
дарту
– А вот еще: встречаются однажды ерваанец, ерваалец и ерваамец…
– Хватит, Остин.
– Нет, босс, вы послушайте, обхохочетесь. Встречаются, значит, они, а жены у всех в командировке. Ну и, конечно…
– Остин, вы можете помолчать?
– Но я…
– Я прошу вас!
Остин Мерридью фыркнул, подтянул потуже ремешок широкополой коимбры и, кинув в рот ломтик пересушенного до черноты анго, с удовольствием захрустел. Клевая штука – черный анго. Прочищает мысли, поднимает настроение, а старики говорят: кто черняшку харчит, того семью семь хворей боятся. Кто понежнее, конечно, жует розовый или коричневый…