Шрифт:
Крис, вздрогнув, открыл глаза.
– Простите, князь…
– Полноте, право, ничего страшного. – Холя любимого пальца доставляла Мещерских очевидное удовольствие. – Как по мне, так хоть и всю неделю лежак амортизируйте… – Тон его несколько изменился. – Да только, похоже, не выйдет. Закончилось ваше ожидание, милостивый государь. Покуда вы до ветру ходили, мне тут сорока на хвосте принесла: человечек в село приходил, от Ваяки. На подходе бунтовщик, скоро уже будет…
– Что?!
– Да вы не вскакивайте, чудак человек, лежите себе, как лежали. Я ж говорю: скоро будет, а не уже прибыл. Ощущаете разницу?
Покинув облегченно всхлипнувший табурет, Мещерских прошел к окну, распахнул его настежь и, подставив ногти рассветным лучам, полюбовался перламутровыми отблесками.
Хмыкнул, присел на подоконник и крепко задумался.
– Мизинчик, стало быть, уконтропупили, Иван Иваныча тоже во фрунт поставили, а теперь, братцы мои, ну-ка отвечайте, да побыстрее: чья нынче очередь, а? Молчите? Ну и молчите себе, не больно надо. Мы тут сейчас умного человека спросим… Христофор Вонифатьич!
Крис, вздрогнув, открыл глаза.
– Простите, князь…
– Полноте, право, ничего страшного, – привычно откликнулся Мещерских. – Одного в толк не возьму, господин Руби: человек вы молодой, в Козе заметный, у его высокоблагородия определенно в фаворе, стало быть, с немалыми видами на будущее; отчего ж вам не спится-то по ночам?
Крис насупился.
Не рассказывать же, в самом деле, симпатичному, но малознакомому обер-оперу, что каждую ночь, стоит лишь заснуть, ему являются эти, из Великого Мамалыгина; они идут перед ним чередой, заглядывают в глаза, тянут к сытому, румяному Кристоферу Руби исхудалые руки – и он, с воплем проснувшись, уже не может заснуть. Лучше уж дремать днем понемножку. Когда сон зыбок, эти, которые с бородами, не успевают прийти…
Он дремал, трясясь на мохнатом ооле, добираясь из Дуайи в Форт-Уатт, дремал под грохот рельсов, пока расхлябанная дрезина, сотрясая хлипкие мостики, мчала его из Уатта на юг, в Форт-Машку, дремал, подскакивая на узкой скамеечке в телеге, пока ленивые нуулы неспешно тащились из Машки сюда, в забытый богом поселок на правобережье Уурры; он дремал и здесь каждый день, вот уже почти неделю.
Но по ночам он не спал.
Ни разу.
Не хотелось.
– Бессонница, князь, – уклончиво откликнулся Крис.
Мещерских оживился.
– Э, Христофор Вонифатьич, это вы бросьте! В ваши годы сном манкировать эскулапы весьма не рекомендуют. Бессонница, говорите? Эка невидаль! Это мы мигом поправим! Эй, Ромуальдыч!
– Чего изволишь, батюшка? – Чертиком вынырнул ординарец, старенький-престаренький боровичок, шустрый, в форменных полицейских портянках, но без погон и уставных шевронов на мундирчике.
– Сообрази-ка нам, милый, по чаю, да покрепче! Мне – как всегда, а их благородию – с «убивайкой». Да смотри мне, одна нога здесь, другая там!
– Не изволь сомневаться, батюшка! – ответствовал боровичок.
И сгинул. Но ненадолго. А спустя полчаса, никак не более, Кристофер Руби, блаженно растянувшись на лежаке, считал слонов.
Отвар действовал!
Понемногу счет сбивался, слоны куда-то уходили, сознание туманилось, укутывая Криса толстым одеялом, через которое никак и ни за что не пробиться тем, бородатым, из ущелья Дуайя; мысли путались, и под конец осталась только одна: как бы там ни было, но ровно половина задания позади; осталось повидаться с этим, как его… бывшим Левой Рукой… сообщить об амнистии и от имени Его Высокоблагородия потребовать прекращения безобразий.
А потом он попросит господина подполковника действительной службы об аудиенции. Ему есть что сказать с глазу на глаз.
Но это потом, потом.
Сейчас – спа-а-ааа…
Обер-оперуполномоченный Кирилл Мещерских, отечески сопя, подоткнул подушку, щелчком сбил влет некстати залетевшую муху и, подув, допил крепкий, слегка подостывший чай.
Мальчонка уютно подсвистывал, свернувшись трогательным клубком.
Обер-опер покачал головой.
Ишь, бессонница. А с чего бы? В немалых чинах (шутка ли? – в его-то годы, и серый берет!), на виду у самого главы Администрации, господина Харитонидиса. Живи да радуйся. Так нет же, не спим, дурью маемся…
Кириллу Мещерских в юности было не до дури.
Только-только прошла реформа, и на Ностальжи наступил форменный кавардак. Откуда-то возникли юркие стряпчие, хлыщеватые молодцы с вульгарными перстнями на пальцах-сосисках, сальные толстяки при сигарах, векселя, залоговые обязательства, форсмажоры, пени по просрочкам, и во всем этом было положительно невозможно разобраться, в какую бы книгу ни был занесен твой род – хоть в Бархатную, хоть в Голубиную. Мужики разбежались кто куда, кредиты утекали сквозь пальцы, а новомодные мануфактуры почему-то не хотели приносить дохода столбовым ровсам, зато начинали крутиться вовсю, когда их прибирали к рукам шустрые сервы, и папаша, боевой генерал, прошедший все штыковые Третьего Кризиса с пахитоской в зубах, не перенес удара, узнав, что Слащевка уже не принадлежит князьям Мещерских, а старший брат, Мефодий, застрелился, не сумев добиться отсрочки по закладным на Кутепово…