Катаклизмы, потрясшие и потрясающие до сих пор великую державу, не явились для Аркадия Карповича неожиданными. Как человек умный, он многое предвидел, как человек, посвященный в секреты, о многом знал. Еще на первом этапе перестройки, посоветовавшись с дочерью, он перевел все свои сбережения в валюту.

Тогда сумма в две тысячи долларов казалась астрономической, хотя Петраков и считал, что его крупно надули при обмене. Дочка имела на эти деньги вполне конкретные планы, но Петраков запретил домашним даже вспоминать о них. Деньги лежали в небольшой металлической коробочке с хитроумным замочком, к которому подходил лишь один единственный ключ с замысловато изогнутым язычком.

На что конкретно предназначаются эти деньги Петраков ответить не мог бы. Они давали возможность помечтать. Можно, например, собраться и поехать с женой отдохнуть к морю на две недели.

Минуты две Петраков блаженствовал, но потом находил аргументы против такого решения.

Во-первых, он плохо переносит жару, а во-вторых, жена накупит уйму ненужный вещей. В-третьих, и это был самый сильный аргумент, – по возвращении поймешь, что деньги потрачены, а толку от этого никакого. Загар слез, воспоминания притупились, а дома ничего нового не появилось.

Затем Петраков придумывал новое применение деньгам. Он уже видел в своей квартире новый телевизор, музыкальный центр, стопочку компакт-дисков с классической музыкой, которую обожал и которую уже не мог слушать в сопровождении шипения, вырывавшегося из огромных колонок стереопроигрывателя. Все виниловые диски внуки нещадно исцарапали, используя их, как летательные аппараты внутри квартиры.

Но и от таких перспектив Аркадий Карпович вскоре отказывался. Куда приятнее было поставить шкатулочку на письменный стол, закрыть кабинет на ключ и перебирать, пересчитывать зеленые бумажки, каждый раз убеждаясь, что их не стало меньше и что они до сих пор могут дарить уникальную возможность – мечтать. Но теперь к этим бумажкам, к двадцати новым и не очень, стодолларовым купюрам Петраков неизменно в мыслях добавлял несколько пачек за будущее, еще толком не предложенное ему сотрудничество.

Ему казалось, будь этих денег побольше, он непременно начнет их тратить. А часть прибыли он вложит в какое-нибудь дело, чтобы не испытывать страха перед будущим.

Гардероб со своей одеждой Аркадий Карпович тоже держал в кабинете. Тут висели модные лет десять тому назад костюмы, в картонных коробках стояли надетые раз или два туфли, искрились целлулоидные упаковки венгерских и чешских рубашек времен социализма, сколотых еще не пластиковыми зажимами, а булавками с крупными пластмассовыми головками.

Но то, что раньше свидетельствовало о достатке Петракова, теперь могло быть лишь свидетельством его бедности. Синтетической материей костюма никого не удивишь, лишь вызовешь улыбку.

– «Кремплен», – зло усмехнулся Петраков, – слово-то какое дурацкое! А стоил, как половина телевизора. Нет купить бы тогда более дешевый шерстяной костюм.

И тут в голове промелькнула обидная мысль:

«Да, допустим, меня пригласят на беседу, но в чем я туда пойду? Человеку, одетому в дешевый костюм, никогда не заплатят сполна».

И Петраков тут же решил заняться своим гардеробом. Он даже не прикоснулся к костюму, к рубашке, висевшим в шкафу, даже не открыл зеркальную дверку гардероба. Стал перед ней и вгляделся в свое лицо. Давно, еще во времена работы над секретным проектом, он часто рассматривал свое отражение, считал новые морщинки, появлявшиеся на лбу после бессонных ночей, по большей части вертикальные. Следил за тем, как расширяется сеточка морщинок в уголках глаз, как дряхлеют после каждой пьянки впалые щеки.

Сколько же морщин на его лице теперь, он не сосчитал.

«Молодость не вернешь, – проговорил он типичную для всех стариков фразу, – но держать себя в форме я все же могу? – и он провел рукой по клочковатым седым волосам, торчавшим на яйцевидной голове. – Слава богу, лысина еще не просматривается, хотя если зачесать волосы назад, – и он сделал это, – увидишь похожие на рога залысины по бокам лба, блестящие, словно лоб сделан не из плоти, а из полированной кости».

Затем тыльная сторона ладони скользнула по покрытой щетиной щеке. В последние годы Аркадий Карпович пользовался электрической бритвой, хотя свободного времени в его жизни появилось куда больше, чем прежде. Бритва «Харьков», которой исполнилось пятнадцать лет, никогда не выбривала идеально, создавая лишь видимость косметических изменений.

Покосившись на запертую дверь, Петраков вытащил рубашку из штанов, расстегнул ее и развел в обе стороны. На его худощавой фигуре нелепо смотрелся выпуклый, почему-то напоминающий огурец животик.

«Тренироваться бросил, – с горечью подумал Петраков, так, будто бы поставил на себе крест. – Ты еще гроб закажи и поставь его здесь, в кабинете. Нужно приводить себя в порядок. Хорош же я буду, если в таком виде стану заламывать за свою работу большие деньги! Не дадут, и все тут».

Встав на колени, Аркадий Карпович заглянул под шкаф и увидел обросшие пылью гантели. Они даже не покрылись ржавчиной, хоть к ним и не прикасались лет пять, такая сухость стояла в квартире, расположенной на пятом этаже построенного на возвышенности дома. Петраков вытащил гантели, обтер с них пыль и загнал ее серые клочья под шкаф. Когда же взял спортивные снаряды в руки, то ощутил, как тяжело ему с ними стоять. Лег на пол и, скрипя зубами от напряжения, принялся сгибать и разгибать руки.