Двести двадцать, указанных на спидометре, она выжимала.

«Ладно, пусть стоит, может, сейчас придется куда-нибудь поехать».

Он поднялся, как всегда, не на лифте, на площадку, открыл дверь, вошел и сбросил одежду.

Даже не стал поднимать с пола упавшую куртку: он ведь знал, что, возможно, сейчас придется ее надеть снова. Наспех перекусил, сделав два огромных бутерброда с кусками ветчины и толстым слоем кетчупа.

Зазвонил телефон, как раз в тот момент, когда у Рублева был полон рот.

«Ладно, перезвонят».

Но телефон звонил настойчиво.

– Что за чертовщина! – подумал Комбат, промокая губы салфеткой, подходя к телефону и нажимая кнопку на трубке.

«Если это Бахрушин, то и его пошлю. Тоже мне, занятие придумал! Мне ваша армия, ваши приказы, распоряжения вот здесь сидят! Скоро из ушей полезут! Как кетчуп в рекламе».

Но из трубки послышался голос Подберезского:

– Здорово, Иваныч! Куда ты пропал? Как твой первый день службы?

– Лучше не спрашивай, Андрюха.

– А что так?

– Да, ничего, – Комбату не хотелось рассказывать обо всех перепитиях, да и толком он навряд ли смог бы объяснить почему поссорился, почему послал и почему уехал с полигона.

– Ладно, – быстро заговорил Подберезский, – меня не это волнует.

– А что тебя волнует, Андрюха?

– К тебе дозвонился Бурлаков?

– А как он мне мог дозвониться, меня же дома не было, только что вошел.

– Слышу, жуешь.

– Вот именно, – буркнул Комбат. – А чего он звонил, стряслось что-то у Гриши?

– Стряслось, конечно, Борис Иванович.

– Что такое? – уже серьезным голосом, плотнее прижав трубку к уху, спросил Рублев.

– Серьезнее некуда, без нашей помощи никак не обойдется.

– Гриша-то не обойдется?

Подберезский сделал многозначительную паузу, затем сказал:

– Тебе, Иваныч, следовало бы помнить, что через два дня Бурлаку будет тридцать три года.

Возраст, как понимаешь, значительный.

– О, черт! – буркнул Комбат и поперхнулся. – Как что хорошее, обязательно забываю.

– Я тебе и напоминаю.

– А ты, Андрюха, небось, и сам забыл?

– Конечно забыл, – признался Подберезский.

– И я бы, наверное, забыл до судного дня, – сказал Комбат, – не позвони ты мне.

– Гриша приглашал. Сказал, если мы с тобой не приедем, он обидится. Ты же знаешь, Иваныч, Бурлака, очень обидчивый.

– Знаю. На обиженных воду возят.

– Когда поедем? – сразу же перешел к делу Подберезский.

– Надо бы. Тридцать три года один раз в жизни бывает, да и то не все доживают до этого возраста. Гришу могли уже раз сто убить, а может, и тысячу, а видишь, дожил.

– Благодаря тебе, Иваныч.

– И тебе тоже, Андрюха, – обменялись мужчины комплиментами.

– Так когда?

– А когда ты предлагаешь?

Подберезский запыхтел, явно пытаясь сообразить как бы получше все устроить, как бы потактичнее отказаться и послать вместо себя Комбата.

Но Рублев уже понял уловку:

– Ты не юли, не вертись, как червяк на асфальте, не выкрутишься. К Бурлаку придется ехать. Он бы к тебе, Андрюха, с того света приехал, позови ты его на день рождения.

– Да я же не против, Комбат! Когда надо было, мы же с тобой – и я, и Гриша – без всяких лишних слов сели в самолет и тю-тю, нашли эту чертову «Барракуду».

– Помню, помню.

– У меня дел много, – выдавил из себя Подберезский.

– Это ты ему объяснишь, при встрече. Скажешь, понимаешь, Гриша, есть у меня дела поважнее, чем твой день рождения.

– Да ну, попробуй я ему это объяснить, так он меня задавит, в лицо плюнет. Он бы все ради нас бросил.

– Вот и ты бросай, – словно бы подытожив разговор, сказал Комбат.

– Ай, да гори оно все ярким пламенем, все эти деньги, договора! К черту! Гришка ведь у нас один, другого такого с огнем не сыщешь, правда, Иваныч?

– Это точно. Так что давай завтра улетим.

– Давай.

– С утра или как?

– Я позвоню и все вопросы решу.

– Подожди, Андрюха, ты же говоришь, у Бурлака день рождения, а подарок ты приготовил?

– Приготовил, а как же!

– Ну, и какой, если не секрет?

– Ты, Иваныч, – лучший подарок для Бурлака. Я скажу, что привез тебя, а ты можешь сказать, что привез меня. Думаю, Бурлаку больше ничего и не надо.