Теперь о его проступке. Должностном. Утром смеяться шуткам сослуживцев, а к обеду подложить им такую свинью. Нехорошо и странно. Нельзя же думать только о своих проблемах. Там — вечность и нет службы Собственной безопасности. А здесь — есть. Есть кому подумать о живых. Крючкотворы из этой службы затрахают вопросами: как-где-почему-сколько-когда? И что случилось за столь короткий срок?

Ничего не случилось. Ровным счетом. Был рядовой выезд на место происшествие в «Сортировочную». Трупняк оказался неприятным для глаза. Неэстетичным. Какая может быть эстетика, когда шесть тысяч вольт прогулялись по корпусу в кашимированном пиджаке, где даже золотые пуговки не выдержали испытания на прочность, обратившись в прах.

Когда полковнику Яблокову доложили, что «это» есть некто Селивестров, он же Сильва, он же Пират, он же Треска, он же Синяя Борода, то руководитель произнес странную фразу:

— Одноразовые они, одноразовые, козлы-барсуки-грачи-волки позорные, и уехал в часть.

Что он этим хотел сказать? Трудно сказать. Теперь. Когда штемп [10] ушел за облака, а мы остались грешить на грунте.

Вопрос один, что могло подвинуть Яблокова на такой подвиг? Неэстетический вид жмурика на мусорном подворье? Едва ли. Не имел ли он доверительной беседы с теми, кто по старой дружбе посоветовал с честью и добровольно удалиться в небесную канцелярию? Пообещав все расходы на уборку [11] и довольствие семьи взять на себя. В противном случае — позор и проблемы. Для всех родных и близких, включая детишек, так любящих яблоки и поездки на необитаемые острова в Полинезии.

Делайте свой выбор, господа! Стреляйся, и победишь! Полковник сделал правильный выбор — его похоронят, как героя, с салютом и почестями, богомольные попрошайки порадуются прибыли, и память о нем…

Что-что, а помнить я его буду — не забуду. Была же ниточка в наших руках, была. И нет ниточки. Тьфу!

Я вернулся в джип, нагретый, как крыльцо в усадьбе Ливадии. И почему я именно здесь? Определенно: у меня страсть ковыряться в куче говна. Убеждаюсь ещё раз, что в прошлой жизни я служил золотарем, бродя по городским трущобам с говномером и песней о птице счастья завтрашнего дня.

Разморенные теплынью бабьего лета, друзья похрапывали: Резо-Хулио выводил трубадурные рулады, а Никитин художественно посвистывал. Я упал в авто, как в доменную печь:

— Поехали, дети мои.

— А? Что? — вскинулся Никитин. — Куда?

— Куда надо.

— А точнее.

— В дурдом.

— К-к-куда?

Я повторил. С употреблением известных всему миру лексических идиом. Никитушка сразу понял, куда конкретно мы отправляемся и нажал на акселератор. А я погрузился в мрачные мысли, как в смолу. Потерял я нюх, потерял. Можно ли так работать, Алекс? Кто-то против нас ведет партию. И заказывает музыку. На похоронах.

Если дело пойдет так и дальше… Не заказать ли загодя всем нам контату Иоганна Себастьяна. Вечная, утверждают меломаны, прекрасная, блядь, музыка.

Я почувствовал изжогу — изжога от неопределенной ситуации. И эту ситуацию нужно вскрыть, как туристы на тибетских вершинах вскрывают консервные банки. А что у меня под рукой? Ни банок, ни ножа, ни красот Тибета. Ни хрена! Кроме душевнобольного бухгалтера Смирнова.

Надежда, что пациент дурит медицину, и есть шанс вылечить его выстрелами. Близ сейфа, где скрывается важная информация. Это я про голову.

Дом печали напоминал санаторий имени II Интернационала под Женевой. Время здесь остановилось на отдых в парке. Между деревьями скрывались обшарпанные здания со следами былого величия, когда умопомешательство являлось удобной болезнью, как для народа, так и для генеральной линии партии (б).

По парку гуляли пациенты и люд, посетивший несчастных в субботний денек. Угадать, кто безумствует, а кто на воле, было трудно. Разве что халаты цвета синьки и шлепанцы на обезьянку Кинг-Конг выдавали того, кто харчился за счет государственных дотаций.

Не без труда я нашел регистратуру. Кого я встречал на своем пути, двигал от меня, как от психа. Не по причине ли «Стечкина» в руке? Шучу, но видок у меня был чумовой. От желания обнаружить Макрокосм и врезать ему по сусалам.

Хрясь — ах, Одесса, жемчужина у моря ах, Одесса, узнала много горя…

Песенка летела из окошка регистратуры. Молоденькая медсестричка, аппетитная, как галушка, мечтала о доме родном на берегу моря. Ах, Одесса, цветущий край, живи, Одесса, и снова расцветай.

— Ай! — подпрыгнула хохлушка, когда я потребовал к себе внимания. Выстрелом. (Шутка.) — Вам что, товарищ?

— Смирнова! — гаркнул я.

— Минуточку, — и манерным пальчиком ткнула в компьютерную клавишу.

Еще один хакер на мою голову. И почему я не родился до нашей эры? Когда лечение и учет безумных проходил с помощью дубины. Самый эффектный метод лечения. Хрясь и — снова расцветай, как цветущий край!

На экране побежали стройные строчки, точно солдатики на Семипалатинском полигоне от ядерной вспышки.

— Есть такой, — улыбнулась хохлушка. — А вы кто? Родственник?

— Да, конечно, — я тоже был улыбчив, как гиббон во время случки. — Все мы родственники в этой жизни… И куда мне?