— Я узнаю, — пообещал директор ЦРУ.

— О'кей, ты знаешь, как позвонить мне.

— О'кей, спасибо за звонок.

Все, что он ожидал, свершилось. Доминго Чавез держал в руках своего сына.

— Ну вот, — сказал новоиспеченный отец, глядя на малыша, которого он будет охранять, воспитывать, обучать и в надлежащее время представит миру. После секунды, которая показалась ему неделями, Динг передал только что рожденного малыша обратно жене.

Лицо Пэтси было потным и усталым после пятичасовых родов, но уже, как это и бывает обычно, боль отодвинулась куда-то далеко. Цель была достигнута, и она держала в руках своего ребенка. Он был розовым, безволосым и шумным, правда, тут же утих, после того как прильнул к левой груди Пэтси. Джон Конор Чавез вкусил свою первую еду. Но Пэтси была измучена, и вскоре медсестра унесла ребенка в детскую.

Затем Динг поцеловал жену и пошел рядом с ее кроватью, пока ее выкатывали в комнату. Когда они вошли туда, Пэтси уже спала. Он поцеловал ее в последний раз и вышел наружу. Автомобиль доставил Динга назад в Герефордскую базу и затем к служебному дому «Радуги Шесть».

— Ну? — спросил Джон, открывая дверь.

Чавез вручил ему сигару с голубым кольцом.

— Джон Конор Чавез, семь фунтов одиннадцать унций. Пэтси чувствует себя хорошо, дедушка, — сказал Динг с едва заметной улыбкой. В конце концов, самая трудная часть была выполнена Пэтси.

Бывают моменты, когда плачут самые сильные мужчины, и этот был одним из них.

Мужчины обнялись.

— Ну ладно, — сказал Джон через минуту, доставая из кармана своего халата носовой платок, которым он вытер глаза. — Как он выглядит?

— Как Уинстон Черчилль, — ответил Доминго и улыбнулся. — Черт побери, Джон, я так и не разобрался, но Джон Конор Чавез — достаточно запутанное имя, правда? У этого маленького сукина сына длинная родословная. Я начну обучать его карате и стрельбе с пяти лет, может быть, с шести, — задумчиво произнес Динг.

— Лучше начать с гольфа и бейсбола, но это твой парень Доминго. Пошли в дом.

— Ну рассказывай! — потребовала Сэнди, и Чавез повторил новость во второй раз, пока его босс раскуривал кубинскую сигару. Он ненавидел курение, и Сэнди, как медсестра, вряд ли одобряла этот порок, но по случаю такого дня оба смягчились. Миссис Кларк обняла Динга. — Джон Конор?

— Ты знала? — спросил Джон Теренс Кларк.

Сэнди кивнула.

— Пэтси сказала мне на прошлой неделе.

— Но мы хранили это в секрете! — возразил молодой отец.

— Я ее мать, Доминго! — напомнила Сэнди. — Завтрак?

Мужчины посмотрели на часы. Было чуть больше четырех утра, наступал день, и они согласились.

— Знаешь, Джон, все это имеет глубокое значение, — сказал Чавез. Его тесть обратил внимание, что Доминго мог переключаться с одного акцента на другой в зависимости от обстановки и темы разговора. Накануне, допрашивая арестованных террористов ИРА, он говорил как типичный член уличной банды из Лос-Анджелеса, пересыпая свою речь бандитскими эвфемизмами и испанским акцентом, но во время серьезного разговора он превращался в мужчину с университетской степенью магистра, и акцент полностью отсутствовал. — Я — папа. У меня есть сын. — За этим последовала удовлетворенная улыбка, полная благоговения. — Да!

— Великое приключение, Доминго, — согласился Джон, пока его жена готовила бекон.

Он налил кофе.

— Что?

— Создать настоящего человека. В этом и заключается великое приключение, сынок, и, если ты не справишься с этой задачей, на что тогда годишься?

— Похоже, что вы, ребята, успешно с ней справились.

— Спасибо, Доминго, — сказала Сэнди, стоящая у плиты. — Нам пришлось немало потрудиться.

— Больше пришлось трудиться ей, чем мне, — заметил Джон. — Я часто отсутствовал, играя в оперативника. Черт побери, даже пропустил три Рождества. За это не может быть прощения, — объяснил он. — Такое магическое утро, а ты проводишь его где-то там.

— И чем ты занимался?

— Два раза был в России, один раз в Иране, — каждый раз вывозя людей. Два прошли успешно, но один оказался неудачным. Я потерял его, и с ним обошлись очень круто.

Русские никогда не прощают государственной измены. Его расстреляли через четыре месяца. Это было плохое Рождество, — закончил Кларк, вспоминая, каким печальным оно было. Он видел, как сотрудники КГБ скрутили того человека меньше чем в пятидесяти метрах от него, видел лицо, повернутое к нему, взгляд отчаяния на обреченном лице. Ему пришлось отвернуться и спасать жизнь по каналу, который он создал для двоих, зная, что он бессилен что-нибудь предпринять, но все равно чувствуя себя последним дерьмом. Затем, наконец, ему пришлось объяснить Эду Фоули, как это произошло. Только потом он узнал, что его агента «сжег», продал крот КГБ, работавший внутри самого здания ЦРУ. И этот ублюдок все еще жив в федеральной тюрьме, в камере с кабельным телевидением и центральным отоплением.

— Это уже история, Джон, — сказал ему Чавез, поднимая взгляд. Они проводили аналогичные операции, но команда Кларк — Чавез ни разу не потерпела неудачу, хотя некоторые операции были безумно опасными. — Ты знаешь самое забавное?

— Что именно? — спросил Джон, пытаясь догадаться, а не будет ли это тем самым чувством, которое испытывал он.

— Я знаю, что могу теперь умереть. Когда-нибудь, я имею в виду. Этот маленький парень, он переживет меня. Если не переживет, значит, я сделал что-то не так. Я не могу допустить этого, верно? Я несу ответственность за Джона Конора. Когда он станет взрослым, я постарею, и когда он достигнет моего возраста, мне будет уже за шестьдесят.