В этот миг, слава Владычице, дверь распахнулась, и внутрь ввалилась Релла.

— Что ты с ней делаешь? — взвизгнула она.

Марик оказался застигнутым врасплох, она бросилась к нему и оттащила его прочь от меня.

Теперь была моя очередь. Быстро встав, я схватила кресло, что стояло подле кровати, и с размаху обрушила его что было силы на врага. Марик рухнул с глухим стоном.

Релла глянула мне в лицо.

— Давай же, как договаривались, — сказала она нетерпеливо. — Скорее!

— Бежим со мной! — прошептала я с жаром.

— Я же говорю тебе: если чего не заладится, то я тебе понадоблюсь здесь. Чтоб тебе провалиться, ударь же меня!

Спорить было некогда. Слегка отстранившись, я пробормотала: «Прости!» — и ударила ее.

Она упала. Я старалась бить не со всей силы, но она говорила, что все должно выглядеть по-настоящему. Бросившись к окну, что находилось дальше всего от двери, я распахнула ставни.

Через пару мгновений Релла села и завопила:

— На помощь, охрана! На помощь!

Я поспешила.

Оба Мариковых бойца вломились внутрь. Вот тупицы! Поступи я, как в прошлый раз, они так и свалились бы опять на пол. Недоумки.

— Она сбежала! — вопила Релла, указывая на раскрытые ставни.

Один полез через окно, другой кинулся назад.

Я вылезла из-за кровати и, подмигнув Релле, выбежала в дверь. Лес, освещенный утренним солнцем, так и манил к себе, я припустилась вперед, словно лань, стремясь укрыться за деревьями.

Но через несколько шагов меня вдруг охватила страшная слабость, сковавшая все мои члены. Движения давались с трудом и казались какими-то замедленными, словно в кошмарном сне, когда каждый новый шаг отнимает последние силы и, как бы ты ни старался, ты не можешь сдвинуться с места. Последним усилием воли, услышав перед собой странный шум, я подняла взгляд и увидела Кадерана: он помахал мне, дико улыбнувшись, и тут тьма вновь обволокла меня.

Акхор

Я воззвал к Шикрару вновь, когда уже приближался полдень, и узнал, что Совет до сих пор расходится во мнениях относительно наших с Ланен судеб. Союз наш все они, за исключением Шикрара, считали безумием и соглашались, что в этом нам потворствовать не следует. Что же касается наших судеб, то по-прежнему многие спорили, где лучше позволить жить Ланен. В этом случае ей, скорее всего, следовало оставаться с нами и даже не помышлять о том, что-бы когда-нибудь вновь возвратиться к своему народу. Некоторые, вразумленные Шикраром, напоминали остальным о ее заслугах и возражали, что она должна оставаться свободной, дав слово, что не свернет на путь боли и смерти. Что касалось меня, то некоторые настаивали на том, что меня следует сместить, а на мое место назначить другого; иные считали, что я поддался кратковременной причуде или каким-то неуловимым чарам и стану прежним, как только Ланен так или иначе покинет меня; третьи были уверены в том, что меня просто не следует больше допускать к общению с гедри, лишив права быть стражем листосбора, — в остальном же я вполне мог оставаться царем. Похоже, прибытие Шикрара вызвало бурное оживление. Рассерженному Ришкаану не оставалось ничего иного, кроме как уступить место старейшему. В начале последнего обсуждения, касавшегося судьбы Ланен, один из молодых представителей рода, дальний родственник Идай, предложил:

— Давайте же спросим старейшего. Он хранитель душ, и именно его семейства это касается более всего. Давайте послушаем, что скажет нам Хадрэйшикрар!

Шикрар подождал, пока восстановится тишина. Ждал он недолго, ибо наш народ уважает мудрость, приходящую с возрастом. Он выпрямился, чтобы обратиться к Совету, и встал в позу праведного гнева, чем удивил лишь немногих.

— Друзья и родичи, что вы такое говорите? Сколько споров вокруг того, умертвить ли нашего возлюбленного царя или позволить ему жить изгоем где-нибудь в чужой стране! Не верю, что слышу подобные речи от детей Ветров! Разве наши устои или наш закон отвергают любовь? Акхор честно исполнял свои царские обязанности и был предан нам всю свою долгую жизнь. Неужели мы сейчас отвернемся от его преданности, будем говорить, что он попал под власть чар, лишим его любви, которую он наконец-то обрел?

— Но это любовь к низкому существу. К гедри! — отозвался чей-то голос.

— Тебе, Риншир, следовало бы подумать, прежде чем выставлять напоказ свое невежество, — бросил Шикрар в ответ. — Гедришакримы — разумные существа, они способны говорить и мыслить. По природе своей они не более низки, чем мы. Конечно, они могут таковыми стать из-за своих же собственных действий. Если они избирают общение с ракшасами, то они, разумеется, становятся гораздо хуже; но сами по себе они не злой народ.

— Это что-то новое, Хадрэйшикрар, — резко вставил Ришкаан — Спор о природе гедришакримов столь же древний, как и наше племя, он тянется со времен Выбора. Раньше ты всегда был настроен против гедри. С чего это ты теперь так изменился?

Шикрар позволил одобрительному гулу стихнуть, прежде чем ответил. Он по-прежнему сохранял свою первоначальную стойку, но теперь в ней присутствовало еще и выражение поучения — из всех проявлений оно было наиболее свойственным ему.

— Скажи мне, Ришкаан, разве в твоей ранней юности не было случаев, когда кто-то другой описывал тебе, что такое полет, прежде чем крылья твои не окрепли настолько, чтобы ты сам мог подняться в воздух?

— Разумеется, были. И что из того?

— Насколько это описание было хорошим?

— Достаточно хорошим, — ответил Ришкаан.

Он принял выражение защиты: ему это не нравилось, но он не знал, к чему клонит Шикрар.

— А помнишь ли ты свой первый полет?

— Кто же этого не помнит? Для меня это было началом истинной жизни, как и для всех нас.

— И все же скажи мне, Ришкаан: из того «хорошего» описания уяснил ли ты для себя всю сущность полета?

— Ни в коем случае, — тут же ответил он. — Невозможно описать всю радость полета тому, кто привязан к земле. Это все равно что учить рыбу петь.