Вокруг шли капюшоны, треща трещотками и тонкими голосами выводя неземной красоты мелодию. А рядом, у ног узников, открывалась бездна.

Сначала это был алтарь, круглый и плоский, с огнем в самом центре. Потом камень пришел в движение; углубление стало кружиться и опускаться, голубой огонь вытягивался в струну, камень казался мягким, податливым и упругим; вот с чавканьем открылось отверстие. Домелла не отрывала от него глаз, следила, как оно растет, пожирая, всасывая в себя камень алтаря, и внезапно поняла, что это мокрый алчущий рот. Рот некоего божества, пожирающего пространство и время, неотвратимый, неостановимый. Когда камни пола тронулись под ее босыми ступнями, Домелла не удивилась. Она уже готова была шагнуть внутрь кроваво-алого чудовищного рта, но что-то задерживало ее снаружи. А! — поняла она, — Жрецы еще не допели песню. Она прислушалась и внезапно стала различать и понимать слова, хотя была уверена, что это слова чужого, незнакомого ей языка. Она не могла бы перевести эти слова буквально, но смысл их был ей понятен. Чтобы перевоплотиться — нужно покончить с прежней плотью. Чтобы жить — нужно умереть. Аххага больше не будет. Все прежнее останется здесь, снаружи, в человеческом мире — войны, империя, слезы и кровь. Она, очищенная от скверны этого мира, переходит в текучее состояние, где время и пространство — единое целое, где звук и свет — одно и то же, и непроизнесенное слово важнее, чем законченное дело.

Потом раздался грохот. Что-то вмешивалось в гармонию, что-то не давало свершиться чуду. Рот в обрамлении влажных алых лепестков внезапно искривился, судорожно сжался, потом лепестки набрякли багровым и синим — и раздался нечеловеческий вой боли и разочарования.

Кто-то — уже земной — отшвырнул Домеллу от алтаря. Она упала на каменный пол и почувствовала, что не может подняться. Не было боли, но были слабость и тошнота, и кровавое пятно расползалось из-под ладоней. Часть светильников погасла. Руки дрогнули и она упала щекой на пол, залитый липкой тьмой.

— Мальчишка очнулся, — сказал Ассуан.

Аххаг сдвинул капюшон на затылок, мрачно обернулся. Маленький Аххаг заворочался под куском парусины; появились его испуганные глаза. Аххаг наклонился к нему, приподнял его голову:

— Знаешь меня?

Мальчик молчал.

— Я — Аххаг. Теперь узнаешь?

Испуг сменился удивлением и малыш пролепетал:

— Папа?

Аххаг ответил ему долгим сумрачным взглядом. Кивнул.

— Мы плывем в город. Скоро стемнеет. Нас никто не должен узнать — солдатам отдан приказ схватить нас с тобой и убить…

Понимаешь меня?

Младший Аххаг судорожно кивнул.

— Поэтому: ни слова без разрешения. Молчи, о чем бы тебя ни спрашивали. Гляди на меня. Если нас схватят — мы пропали.

Малыш снова кивнул.

— Хорошо, — сказал Аххаг. — Теперь скажи: хочешь есть?

Мальчик подумал, и снова кивнул.

Аххаг поднял со дна лодки узел, порылся в нем, достал лепешку из соленого творога и фляжку с водой.

— Ешь. Пей. Потом тебе лучше уснуть.

Лодка стояла среди тысяч подобных ей лодок в акватории Западного порта. Мимо неспешно катились темные воды Желтой реки. Солнце садилось за холмы.

— Нам тоже не мешает подкрепиться… Грести придется долго.

— Ешь. Я не хочу, — сумрачно ответил Аххаг и отвернулся. В его глазах светились отблески солнца, плавившегося в воде.

Солнце закатилось. Перистые облака еще светились закатом, и тысячи длинных нуаннийских лодок спешили к причалам, бороздя широкий эстуарий Желтой реки.

Лодка без труда миновала заграждение из бонов, которыми стража каждый вечер перекрывала вход в город; внутри городских стен оба — и Ассуан и Аххаг — налегли на весла.

Течение здесь было быстрым, но по обе стороны реки в глубину берега отходили отводные каналы, в которых, как правило, лодки находили пристанище, служа многим плавучим домом: построить дом на воде было проще и дешевле, чем дом на суше. Тысячи лодок и лодчонок с разнообразными хижинами, навесами со стенами из циновок, а то и двухэтажными палубными надстройками, тянулись вдоль низких илистых берегов. Люди здесь рождались, жили и умирали; по вечерам над лодками поднимались струи дыма от топившихся очагов, слышались крики детей и лай собак; по утрам эти плавучие кварталы оглашало петушиное пение.

В один из таких каналов и свернул Ассуан. По большей части каналы эти были проточными, представляя собой сеть водных проспектов, улиц и переулков.

Ассуан, казалось, хорошо знал этот район и уверенно правил, подгребая веслом; ткнувшись в берег в небольшом закоулке между плавучими домами и дощатым причалом, лодка замерла. Ассуан кивнул:

— Теперь можно передохнуть.

— Я не устал, — хрипло ответил Аххаг.

— Ты устал, повелитель, — возразил Ассуан, назвав Аххага аххумским титулом. — Надо отдохнуть, потому, что впереди у нас самая трудная часть пути.

— Я не устал, — повторил Аххаг. Ассуан неуверенно пожал плечами и выбрался из лодки.

— Мы пойдем пешком? — спросил Аххаг.

— Мы могли бы проплыть большую часть пути. Но тогда нужно ждать, когда наступит третья стража и охрана на реке начнет сменяться…

— Разве нельзя вернуться тем же путем, каким я вышел из дворца?

Ассуан вздохнул:

— Это один из секретов жрецов. Выйти из дворца можно разными путями. Войти — только одним…