Он поманил Фрисса грязным толстым пальцем:

— Скажу тебе по секрету: на юге и пролегает тот самый ров, который стерегут Сидящие у Рва. Поэтому тот, кто хочет спасти свою жизнь, должен идти на север.

Фрисс вымученно кивнул. Спросил через силу:

— Откуда ты знаешь о Сидящих у Рва?

Ибрисс еще шире улыбнулся, постучал себя по голове:

— Здесь хранится все, что я видел или слышал за долгие годы…

Я впервые вышел отсюда пятого дня месяца Красной Звезды тридцать шесть лет назад. С тех пор я прошел… погоди, на языке пришельцев это будет один миллион миль. И я помню каждую милю, пройденную этими ногами.

Он взглянул на свои толстые ноги, обтянутые рваными штанами до колен, на старые-престарые сандалии, перевязанные тесемками.

— Хорошо, — сказал Фрисс. — Ступай.

— Прощай, брат! — Ибрисс закрыл глаза, подставив бледное лицо солнечным лучам. — Я пошел.

Он пересек линию ворот, обернулся и сказал:

— Ведь, если я не вернусь, потеря будет небольшая?..

— Иди! — рявкнул, побагровев, Фрисс.

Богда уже несколько дней чувствовал себя отвратительно. Его не радовали хорошие известия с юга, отчеты о взятых крепостях, разбитых армиях и богатой добыче. Некоторое время он не мог понять, что с ним; сначала его мучил живот; лекарь дал ему слабительного, и, хоть это и помогло, Богда-каан решил, что лучше все-таки отрубить лекарю голову. Он вызвал младшую жену; но ее ласки показались ему лживыми и оттого противными; он вызвал старшую — верную Аиз. Старуха посоветовала развлечься охотой, — Богда прогнал и ее.

Уже несколько ночей он не получал знаков. И это, пожалуй, было главным.

Он выезжал далеко в поле, которое в здешних местах совсем не походило на родную Голубую Степь; он приказывал выкапывать ров, и бросал в огонь жертвы. И долго прислушивался, сидя у рва и глядя поверх огня в черные отроги, заслонявшие небо.

Нет, он не слышал их; казалось, они разгневались на него за что-то.

Однажды Богда велел устроить Великое Жертвоприношение; были зарезаны сотни овец, быков и даже лошадей; брошены в огонь знатные пленники-аххумы; но Сидевшие у Рва не отозвались.

А потом Богде стало совсем худо. Он лежал в кибитке, которая непрерывно передвигалась по кругу, — от качки ему, кажется, становилось легче, — и неподвижно смотрел прямо перед собой, теряя связь уже не только в теми, кто послал его, но даже и с окружающим миром.

Время от времени в кибитку заглядывали его полководцы. Они докладывали о новых победах и ожидали приказа. Богда лишь вращал глазами, даже не делая попыток что-то сказать: языка он больше не чувствовал. Иной раз находило просветление: он стонал, к нему склонялись рабы, жены, родственники; ему приподнимали голову и вливали в рот несколько капель кумыса; но и целительный напиток не помогал; мало того, Богда, бывало, не мог проглотить его, и кумыс выливался изо рта, пузырясь на губах.

В одну из ночей, когда поднявшийся ветер дико завывал между повозками, надувал крытые повозки, отчего они приподнимались, едва не отрывая колеса от земли, когда сквозило во все щели и светильник то и дело гас, Богда внезапно открыл глаза.

Он вспомнил. В последний раз, когда он встречался с богами, они произнесли слово, которое он не понял тогда. Потом это слово однажды мелькнуло в донесении с юга. Не очень трудное слово, означавшее чье-то имя. Теперь, в вое ветра, Богда вдруг вспомнил его.

Теперь требовалось собрать военачальников и заставить и их вспомнить и понять это простое, непонятное, перекатывающееся во рту камешком слово. Но как это сделать?

Богда забеспокоился. Он вращал глазами, стонал и кряхтел; ему даже удалось приоткрыть рот, но выговорить то, что он хотел, не получалось. Он терял сознание, погружаясь в пучину; приходя в себя ждал, когда возле него вновь появятся смутно знакомые лица и снова пытался произнести одно и то же. Он приходил в неистовство от того, что они не понимают его. Он пытался плюнуть в очередного лекаря, которого подвели к нему; и наконец, добился-таки своего. Когда кто-то (кажется, это был один из полководцев — он уже не помнил, кто именно, помнил лишь, что имя было связано с его шапкой) произнес:

«курул», — Богда с благодарностью прикрыл глаза. И не почувствовал онемевшей щекой, как по ней скатилась слеза.

— Курул. Надо собирать великий курул! — сказал Ар-Угай.

Он только что вернулся из похода в Ушаган; он привез богатые дары и самое главное — черно-белого эмалевого орла на щите; этот щит висел в тронном зале ушаганского дворца. Часть войска осталась в Аххуме, на плоскогорьях южнее Ушагана; во время курула походы прерывались и все высшие военачальники возвращались в ставку.

Здесь были Кангур-Орел, Каран-Гу, Амза, Шаат-Тур, Арадуй. Не хватало лишь Камды, да старшего брата каана, сидевшего в Тауатте. Но и за ними уже послано. Великий курул изберет нового каана и решит, продолжать ли Южный поход.

На перевале дул пронизывающий ветер — пробирал до костей, хотя Камда и был одет в стеганый кафтан, а сверху — в овчинный полушубок.

Он стоял в стороне от тропы, глядя, как войско тянется мимо черных валунов и припорошенных снегом склонов, слушая, как хрустит снег под ногами спешенных воинов.