Шрифт:
— Потому, что ты болен.
— Болен? А, да. У меня не все в порядке с головой. Я помню, ты говорил. Да, наверное, не в порядке. Но прогулка была бы мне полезной…
— Хорошо, — сделав над собой усилие, сказал Фрисс. — Я распоряжусь. Тебе дадут книги. И выпустят на прогулку. Но только не надолго… Видишь ли… В последний раз, когда тебя выпускали…
— Ровно тридцать четыре дня назад, — уточнил Ибрисс с прежней безмятежностью.
— А? Да… Так вот, стражники доложили, что ты вышел на площадь и собрал толпу.
— Я читал им свои последние стихи, — Ибрисс приосанился. — Это хорошие стихи, людям нравится. И еще рассказывал о своих странствиях. Люди всегда собираются послушать…
— Они собрались послушать сумасшедшего! — рявкнул Фрисс, не в силах больше сдерживаться. — О чем ты рассказывал? О том, как я был пленником каана?
— И об этом — тоже…
Фрисс отвесил Ибриссу такую пощечину, что тот пошатнулся. Из носа у него пошла кровь, он испуганно стал вытирать ее.
— Если ты еще раз хоть кому-нибудь скажешь хоть слово обо мне… — начал он угрожающе.
— Не бей его, Фрисс! — королева снова приподнялась, с беспокойством прислушиваясь. — Он не сделал тебе ничего плохого!
— А хорошего? Что он сделал мне хорошего? — Фрисс повернулся к матери. — Да и ты тоже. Вы связали меня по рукам и ногам!..
— Прости, если это так. Мы ведь стараемся не мешать тебе, Фрисс…
— Плохо стараетесь.
— Что ж, нам остается только умереть. Может быть, тогда мы совсем перестанем тебе мешать…
Она снова заплакала, а Фрисс сжал кулаки и едва не зарычал от бешенства.
Он повернулся к дверям, но расслышал бормотанье Калассы:
— Придет Крисс — он добрый и справедливый. Он по праву должен занять киаттский трон. И тогда…
Фрисс подскочил к Калассе, ударом кулака свалил ее на пол и пнул ногой. Каласса согнулась и захрипела.
— Уходи, Фрисс! Ты совсем обезумел! — закричала Арисса.
Фрисс наклонился к Калассе:
— Тебе, старая ведьма, я прикажу вырвать не только глаза, но и язык. Никакого Крисса больше нет. И он никогда не придет!..
Выйдя из каземата, спросил стражника:
— Сколько раз в день их кормят?
— Три, ваше величество!
— С сегодняшнего дня кормить два раза в день. Полнота им вредит.
НУАННА
Верховный жрец Амагда в сером балахоне с капюшоном, почти скрывавшим лицо, одного за другим осмотрел и ощупал мальчишек, лежавших на соломенной подстилке.
— Среди них нет Аххаггида. Вы не исполнили приказ.
Жрецы безмолвно стояли у стены, на которой чадили светильники.
Амагда откинул капюшон. Черная маска скрывала его лицо целиком, почти сливаясь с черными, как смоль, волосами.
— Но теперь уже слишком поздно. Мы должны уйти.
— Во дворце остались люди, — напомнил один из жрецов. — Не те, что пробивали стены, а те, что должны быть принесены в жертву.
— Я знаю. Оставим их Хааху… Как и этих мальчишек.
Амагда взглянул на них: уложенные рядышком, они казались мертвыми. Зелье, которым их напоили, погрузило их в подобие смертного покоя.
— Но мы не можем… — возразил было жрец.
— Вы, — перебил его Амагда. — Вы не можете. Поэтому и останетесь здесь до тех пор, пока Хаах жаждет… Надо сделать вот что: затопить нижние этажи. То воплощение Хааха, которое живет в воде, найдет дорогу. Мальчишек унесите вниз.
— Но жертвоприношение прервано, — снова сказал жрец.
Амагда повернул голову к нему.
— Что же ты предлагаешь?
— Довести его до конца. Вызвать водное воплощение Хааха.
Отдать ему этих, — он кивнул на детей, — и тех, что ходят внизу.
— Закончить труднее, чем начать, — медленно сказал Амагда. — Но главная жертва не принесена… Хорошо. Я оставляю вас здесь, чтобы вы завершили это жертвоприношение. А я выйду на свет. Надо найти мальчишку.
Потом послышались голоса. Крисс уже слышал здесь голоса — много раз: и тогда, когда умирал на своей подстилке, готовясь к жертвоприношению, и позже, когда искал выхода из бесконечного лабиринта. Эти голоса ничего не значили, и ничего нового они не скажут. Крисс даже не открыл глаз, когда голоса приблизились, и стало слышно, о чем они говорят, аххумские солдаты. Да, простые аххумские солдаты, каулы-ветераны…
Солдаты?..
Крисс открыл было рот, чтобы ответить. Но ответа не вышло. Он пролепетал лишь несколько слов — так ему показалось — да и то по-киаттски. На самом деле он лишь захрипел и замолк. Потом его стало укачивать, и долго-долго качало, так долго, что он уснул, как, бывало, засыпал в качавшейся зыбке в доме Риссов, в родном своем доме на высоком холме, посреди прекраснейшего из городов, Киа-та-Оро…
Крисс почувствовал свет на лице. Свет, какого он не видел давным-давно. Потом его снова стало укачивать, и он опять провалился в забытье.