Последними выходили военные в мундирах. Они недоверчиво косились на русских, на Кострова.

Фельдфебель Штрекер командовал голосом, в котором преобладала угроза:

— Бросай вот сюда в кучу фаустпатроны.

— Господин фельдфебель, мы…

— Молчать! Прочь фаустпатроны, молокососы, сопляки!..

— Пожалуйста, мне хоть…

— И ты бросай, пока голову не сняли.

Гора трубчатых фаустпатронов и автоматов росла и росла. Принесли станковый пулемет, стрелявший из глубины. Двое приподняли его за колеса и с силой бросили в общую кучу, словно таким образом прощались со своей военной карьерой. А может, хотели этим жестом показать фельдфебелю и вот им, русским, что они вовсе не противники, а всего–навсего молодые солдаты, укрывшиеся в туннеле.

— Что дальше, герр фельдфебель? — спросил один, в расстегнутом мундире. — Я хочу знать, нас…

Костров оглядел с головы до пят тонконогих, ершистых и разлохмаченных парней, усмехнулся чему–то про себя. "Всыпать бы им ремнем по голой заднице и распустить по домам", — подумал, вновь усмехнулся, вызвав этим у юнцов улыбку, правда деланную, какую–то подражательную.

— Кому они нужны, эти младенцы? И никто их расстреливать не будет, это факт, — заверил Костров и велел всех построить, назначил из них же старшего для сопровождения на пункт сбора военнопленных. — Поясните, фельдфебель, что там их накормят, сводят в баню — завшивели небось! Ну а сразу после войны распустят по домам.

Фельдфебель Штрекер перевел, все повеселели, начали переговариваться, услышав, что их будут кормить.

— А как скоро кончится война? — почти одновременно спросили несколько голосов.

— Это они пусть у своего фюрера, у Гитлера, спросят, — вмешался Горюнов.

Костров посмотрел на него с укором:

— Вот уж невпопад адресуешь. Фюрер и фашистская армия началом войны распоряжались, а ее концом распоряжаемся мы, русские!

— Скажите, а как скоро вспыхнет военное столкновение между русскими и англо–американцами? — спросил по–немецки у фельдфебеля Штрекера долговязый парень.

Вилли не замедлил перевести вопрос.

— А уж вот с этим ему лучше обратиться к своему министру пропаганды Геббельсу. Он мастак на всякого рода выдумки! — Сделав нарочито вынужденную паузу, Костров добавил: — Только ежели по–русски отвечать ждите, когда рак свистнет!

Немецкие солдаты сами, не сговариваясь, начали строиться, в хвост к ним пристраивались и некоторые гражданские, благоразумно понявшие, что лучше им идти на пункт сбора, ибо там будут кормить.

Тем временем Костров попросил Нефеда Горюнова побыстрее вставить ему в автомат новый диск, поправил на голове пилотку, затянул потуже поясной ремень, помигал, опробовал фонарик, прицепленный на груди за петельку гимнастерки, и, поманив жестом своих ребят, вбежал в метро. Следом юркнули фельдфебель Штрекер, горбоносый инженер, повалили всею группой солдаты. Они спрыгивали с платформы на рельсы, исчезали во мраке сырого туннеля.

Первые час–полтора двигались впотьмах: глаза не привыкли к темноте, казались незрячими, и надо было все время выставлять перед собой растопыренные руки, как рогулины, к тому же водить ими беспрерывно, чтобы не налететь на что–нибудь. Под ноги попадались поперек лежащие шпалы и невесть как очутившиеся здесь камни, и можно было легко оступиться, упасть.

Идти пришлось в постоянном предчувствии опасности, потому что нередко из темноты доносились зычные раскаты выстрелов. Это неверно, что истым фронтовикам неведомо чувство страха. Очутившись теперь в новой, непривычной обстановке, Костров больше всего боялся, что могут обстрелять в темноте внезапно или ударить из–за спины. И уж совсем он перепугался, когда споткнулся и упал на что–то мягкое, потрогав рукой, нащупал холодное тело и отпрянул. Сзади засветили фонариком — перед ним лежал мертвец в мундире.

Теперь Костров начинал понимать войну в подземельях. Оказывается, тут вести ее куда труднее и опаснее, чем при дневном свете и на поверхности, пусть и в задымленном пожарами городе. В подземелье не видишь ни противника, который может напасть на тебя неожиданно, ни своих солдат, приходится только угадывать их, слышать по шороху, по дыханию, и это успокаивает.

Подземелье имеет и свои запахи. Вначале пахло сыростью земли и щебня. Но, притерпевшись, Костров стал различать и другое: в одном месте почему–то густо запахло распускающейся листвой, вроде бы там, сверху туннеля, росли деревья. Постепенно запах зелени унялся, понесло гарью и чадным дымом.

— Наверху дома горят, — догадался Костров. — Пахнет, чуете? И жарче стало…

— Кабы не задохнуться, — отозвался Тубольцев.

— Каким образом? — спросил Костров.

— Случись на пути обвал, и сзади, пока двигаемся, немцы подстроят засаду… Им ведь метро знакомо, как пальцы на руке.

Костров смолчал, но про себя подумал, что может и такое случиться. Спохватясь, тотчас проговорил:

— С нами инженер. На него надежда.

Тот шагал впереди, все время приговаривая: "Гут, гут".

Скоро действительно подошли к завалу. Сквозь груды обвалившихся и развороченных камней виднелся краешек неба, затянутого дымами, но Кострову и другим его спутникам оно показалось таким теплым и близким, что хотелось глядеть и глядеть на него, любуясь воображаемою голубизною и даже дымами, розоватыми от подсветки солнца.

Костров отважился вылезти, чтобы поглядеть, что делается наверху, и только шагнул на развалины, как откуда–то сбоку полыхнула автоматная очередь. Он упал и скатился по развалинам вниз. Схватился рукою за колено и мучительно зажмурился. К нему поспешили Горюнов и Вилли, хотели поднять, но Алексей так зашиб колено, что не мог стоять.