Досадуя на то, что он развлекается за ее счет, она адресовала ему ледяной взгляд и проговорила:

– Если ты не против, то мне эта рука нужна, чтобы есть.

– Я против. У тебя ведь две руки. Не понимаю, почему ты не согласна поделиться одной.

– Думаю, ты провел в «Синем гусе» достаточно времени, чтобы знать, что я делаю с мужчинами, которые осмеливаются прикасаться ко мне.

– Неужели простое прикосновение к твоей руке настолько тебе отвратительно, Лана?

– Да, если я не просила об этом прикосновении.

– А! Понимаю. Значит, если я подожду твоей просьбы, то проблемы не будет?

– Никакой. – Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула, когда он убрал свою ладонь с ее руки. – И если ты готов ждать до второго пришествия, то ты эту просьбу услышишь.

Тут он запрокинул голову и громко расхохотался.

– Неужели я всегда такая забавная?

– Да, Лана, определенно. – Он взял вилку. – Давай отдадим должное нашему ужину.

– А как насчет моих уроков?

Он снова не удержался от улыбки.

– Мне показалось, что с ними можно подождать до завтра.

Он наблюдал за тем, как она пробует каждое из блюд, положенных ей на тарелку – подолгу задерживая кусочек на языке, медленно пережевывая и неспешно глотая. После первого же кусочка она замерла – а потом улыбнулась. И с каждой новой пробой ее улыбка становилась все ярче.

Наблюдать за ней было настоящим наслаждением. Она была открытой и честной, как маленький ребенок. К тому моменту, когда ее тарелка наполовину опустела, она уже мурлыкала от удовольствия.

В этот момент Лана посмотрела на него.

– Ты ничего не ешь!

Удивившись, он понял, что был настолько поглощен ею, что забыл про еду. Передвигая по тарелке кусочки еды, он продолжил наблюдать за ней.

Эта миниатюрная женщина действовала на него невероятно странно. С самого начала его влекло к ней, хоть он и не мог понять почему. Но раз она его забавляет, то почему бы ему просто не принять вызов, который она ему бросила? И потом – это будет такой великолепной шуткой! Он развлечется, превращая простушку иммигрантку в аристократку, а потом они над этим посмеются.

Что тут может быть дурного?

А если ей удастся получить опеку над сиротой, то тем лучше – хоть он и сомневался в том, чтобы даже лучшему на свете актеру удалось одержать верх над нью-йоркскими сливками общества в их продажном суде.

– Ты все время молчишь, Ветер. – Она положила вилку. – О чем ты думаешь?

Застигнутый врасплох, он выпрямился и пристально посмотрел на нее:

– Ты не имеешь права ошибаться. Здесь меня зовут не Ветер, а Джесс. Больше об этом не забывай. А думал я о том, что перед нами стоит трудная задача. Вот почему я договорился, чтобы тебя учили несколько моих… помощников.

– Ты говоришь о других актерах и мошенниках?

– Совершенно верно. И я хочу напомнить тебе, Лана, чтобы ты не задавала им вопросов о том, какую работу они здесь выполняют.

– А почему?

– Тайны, милая Лана. Помнишь? Ты попросила, чтобы тебя обучали лучшие из лучших – так оно и будет. Но ты будешь учиться, не задавая вопросов. Это – мое правило.

Раздраженная его тоном, Лана подняла бокал и осушила его одним долгим глотком.

– И еще одно правило. Шампанское предназначено для того, чтобы отпивать его понемногу, а не пить залпом, словно чай из кружки.

Обидевшись, Лана бросила на него негодующий взгляд:

– Мне хотелось пить!

– Это не имеет значения. В следующий раз будешь пить медленно.

– Но…

Он предупреждающе поднял руку.

– Время позднее. Думаю, что сейчас мы оба слишком устали, чтобы продолжать спор. Предлагаю разойтись по своим комнатам. Продолжим уроки утром.

– Ты и правда будешь меня учить? – Вспыхнув, она опустила взгляд в тарелку. – Я испугалась, что ты меня покормишь и отправишь восвояси.

Он резко отодвинулся от стола, стараясь не замечать чувства вины, захлестнувшего его. Неужели эта маленькая ведьма умеет читать мысли?

Протянув ей руку, он сказал:

– Даю тебе слово, Лана. Я приложу все силы, чтобы превратить тебя в благородную даму.

– Спасибо. – Она приняла предложенное рукопожатие. – А я приложу все силы, чтобы научиться всему, что ты будешь мне показывать.

Он посмотрел на ее маленькую ручку, утонувшую в его ладони, – и почувствовал, что глубоко в его душе что-то болезненно сжалось.