– Ну и что? – Богдан скрипнул зубами, стараясь не показывать вида, что ему просто больно. – Ну, зарежешь меня – и что вообще узнаешь? Будешь пытать? Давай! Всё равно, скотина, не узнаешь ничего иного. Я уже рассказал правду! Про что тебе наврать – про горы золота? Так нет никаких гор золота, нет никакого клада. Я вёл шейха туда, куда и сказал тебе, понял?

Лезвие вонзалось в шею всё сильнее, потом чуть ослабло и затем убралось совсем. Абдаллах, вертя кинжал в руке и сосредоточенно рассматривая оружие, прошёлся по шатру взад-вперёд. Один из его подручных по-прежнему продолжал сидеть на правой руке пленника, а Салим стоял и переводил взгляд то на Абдаллаха, то на труп шейха, то на Богдана – он явно не понял ни слова из сказанного.

– Ну-ка, ещё раз! – Абдаллах подбросил кинжал и, ловко поймав его за рукоятку, резко махнул лезвием из стороны в сторону. – Расскажи-ка мне снова.

Богдан вздохнул и, поскольку Абдаллах смотрел прямо на него, показал глазами на его подручных. Начальник охраны бывшего шейха думал одно мгновение – он явно не был дурнее своего ушедшего в мир иной хозяина. Абдаллах цыкнул, и Садама и Салима словно ветром сдуло из шатра.

Абдаллах поставил ногу на труп шейха и внимательно посмотрел на Богдана. Богдан пожал плечами и ещё раз, спокойно, с расстановкой, поведал то, что уже говорил покойному аль-Хасиму, а десять минут тому назад и Абдаллаху.

Бандит выслушал, хмыкнул и дёрнул щекой. Не выпуская Богдана из поля зрения, он снова прошёлся по шатру и, остановившись напротив пленника, неожиданно кивнул:

– Ну, что же… Могу, конечно, положить тебя ножками в костёр – чтобы память освежить. Но что-то в моей голове подсказывает, что ты действительно ничего иного не скажешь, даже если я тебе живот вспорю, посолю и засуну туда пучок соломы.

Богдан, совершенно чётко сознавая, что следует держать выбранную линию до конца, сглотнул.

– Хоть два пучка, – скривился он. – Всё равно, если не желаешь, чтобы я сочинял тебе сказки, ты иного не услышишь.

– Допустим, ты не врёшь, и никакого клада нет, но мне-то что теперь делать?

Богдан, словно валяясь на пляже, заложил руки за голову и потянулся:

– А это уже твои заботы! Не знаю я, что тебе делать сейчас. Разумеется, пока у тебя был хозяин, тебе было проще: он отдавал приказы – ты их исполнял. Хозяина ты прирезал, и сейчас сам себе господин. Драгоценностей я тебе не принесу – не знаю я, где хоть какой-то клад зарыт, даже самый паршивый. Поэтому думай, что тебе делать. Хочешь – вставай на место своего господина и топай туда, куда мы направлялись. Доберёмся до сказочного дворца и сказочного оружия, и ты сможешь попробовать стать господином всей своей страны, а заодно и китайских земель и дальше, если сможешь такое провернуть. Императором станешь, халифом халифов, понимаешь? Нравится?

Абдаллах уставился на него и смотрел долго. Несколько раз он нехорошо щурился. Богдан не менял своей небрежно-развязной позы, но по спине его ползал неприятный холодок: чёрт знает, что там в башке у этого араба творится? Прирежет сейчас в состоянии аффекта, как и своего господина. На всякий случай, он внутренне напрягся, готовый увернуться, если что, от лезвия кинжала и прикидывая, как ловчее попытаться подхватить саблю шейха, валявшуюся рядом с трупом. Вряд ли такое удалось бы из статичного положения на земле, да и Абдаллах находился слишком близко, чтобы промахнуться кинжалом, но попробовать стоило…

Неожиданно Абдаллах вздохнул – этого Богдан ожидал менее всего.

– Допустим, ты не врёшь, – повторил араб. – Я бы ни за что не поверил, если бы не был послед-ним, кто пытал Мансура, испустившего дух у меня на руках. Того, что он мне рассказал, он сам придумать не мог – значит, подслушал это в твоём разговоре с шейхом. Видимо, ты действительно обещал отвести шейха к какому-то сказочному дворцу, только я думал, что это где-то ближе, чем за Безвоздушными горами. Не представляю, как такое может быть, а самое главное – как аль-Хасим, да упокоит Аллах его душу, мог тебе поверить. Но если он поверил и решился на такой поход – значит, ты его сумел убедить, а убедить этого подозрительного и жестокого человека было непросто, – при слове «жестокий» Богдан хмыкнул, но Абдаллах не обратил внимания на этот сарказм.

– Беда в том, – продолжал араб, – что я не чувствую в себе сил, которые, очевидно, чувствовал шейх. Да, я ненавидел своего господина, мне надоело получать от него зуботычины, я хотел ограбить его и сбежать. Но я не смогу стать правителем огромной страны, я куда более простой человек, и мои устремления просты. Поэтому я никуда не пойду, а продам тебя китайцам. От Салима, который у меня главный по передаче контрабанды китайским купцам, я слышал, что есть у него один знакомый китаец, который интересуется разными необычными штучками. Ты со своим необычным ликом вполне сойдёшь за такую штучку. Я думаю, на кинжале, который забрал у тебя шейх, и на тебе самом я смогу заработать приличные деньги, уеду далеко на восток, где меня никто не найдёт, открою там лавку или что-нибудь вроде того…

Абдаллах крикнул своих подручных и приказал связать Богдана – здесь он поступил совершенно правильно, словно прочитав в мыслях землянина, что тот постарается сбежать при первом удобном случае.

До утра пленника оставили в том же шатре, и у него была возможность поразмышлять. Богдан понимал, что теперь он оказался в ситуации куда худшей, чем под пусть и явно временным, но покровительством шейха. Ясно, что он избежал участи быть зарезанным Абдаллахом, но что ждёт его у китайцев, знал лишь бог, а коли такового вроде бы нет, то, получается, не знал никто.