— В качестве кого я там появлюсь? — деловито, как о чем-то само собой разумеющемся, спросил Гаранин.

— На днях одно военное учреждение попросило у нас человека, чтобы послать его в качестве офицера связи с секретным поручением в Каир в штаб английских войск, — продолжал Орлов. — Порекомендуем использовать для этой поездки вас. На обратном пути задержитесь в Стамбуле в ожидании нашего самолета. У вас будет два-три дня, чтобы найти Шнеля и встретиться с ним.

В четырехэтажный дом на маленькой Клюкштрассе, почти в центре Берлина, вошел тощий почтальон. Несмотря на преклонный возраст, он резво переходил с этажа на этаж, проворно раскладывал в почтовые ящики корреспонденцию, иногда нажимал кнопку звонка. По установившейся традиции его звонок многим жильцам заменял будильник. У квартиры № 32 с давно нечищенной табличкой «Герр Мирзоев» почтальон задержался чуть дольше. Толстая пачка газет не влезала в почтовый ящик. Кое-как засунув ее, почтальон позвонил и пошел дальше.

Мирзоев спал крепко, и пронзительная трель в передней не сразу дошла до сознания. Он медленно открыл глаза, приподнялся, обвел комнату удивленным взглядом: повсюду царил разгром. Стулья опрокинуты, будто сбитые фигуры городков, на полу валяются сорванные с карнизов оконные шторы. Стол, вплотную придвинутый к кровати, на которой лежал Мирзоев, загроможден грязной посудой с остатками закусок и пустыми бутылками.

Мирзоев потянулся, расправляя широкие плечи, встал и направился в соседнюю комнату. Открыв дверь, он невольно задержался на пороге. Здесь был такой же беспорядок. На широком диване храпел бородач в черкеске. На груди у него лежала тара. [54] Мирзоев с трудом вспомнил, что это бакинец из восточного легиона, недавно зачисленный на курсы, где он уже несколько месяцев преподавал дисциплину под названием «Флюстерпропаганда» — «пропаганда шепотом», а проще — искусство распускания слухов. Шамиль пригласил бородача, чтобы не пить в одиночестве.

Мирзоев подошел к спящему и потряс его за плечо. Тот испуганно вскочил и, отшвырнув тару, вытянулся по стойке «смирно». Потом, сообразив, где находится, улыбнулся и сел на диван.

Как его зовут, черт возьми? Нахмурившись, Мирзоев машинально потер лоб.

— Вы, наверное, не помните, кто я, — пришел на выручку бородач. — Тофик Рагимов. Мы познакомились в Тиргартене, — заискивающе напомнил он.

— Да, да, знаю, — поморщился Шамиль.

…В тот вечер Мирзоев, как всегда, в одиночестве вышел побродить по улицам. Такие прогулки стали привычкой. Иногда, если не было срочной работы, он часами вышагивал по улицам, чтобы, вернувшись, бездумно броситься в кровать и забыться тяжелым сном. Мирзоев уже не первый год жил в Берлине, но так и не сумел привыкнуть к этому холодному, каменному городу. Да и к берлинцам тоже. Во всяком случае у него не было здесь друзей или близких знакомых. После офицерской школы, когда он работал референтом в штабе абвера, переводя всевозможные документы с турецкого и фарси, и позже, став преподавателем специальных курсов, Мирзоев ощущал со стороны сослуживцев полуфамильярную снисходительность высших к низшему. Осознав это, Мирзоев не пытался сблизиться с абверовцами: бездумно плыл по течению, старательно выполнял задания, мечтая в душе о том времени, когда наконец он вернется на Родину и заживет настоящей жизнью.

Он невольно замедлил шаги, услышав азербайджанскую речь. Разговаривали два солдата в форме восточного легиона. Они обсуждали какие-то свои дела. Одного из них Мирзоев, кажется, видел у себя на курсах. Хотя в абвере не было принято общаться с подчиненными во внеслужебное время, он, повинуясь внезапному порыву, подошел к солдатам.

…Из Баку Шамиля увезли, когда мальчику не было и десяти, но в мыслях он часто возвращался в родной город. Любить Баку научил его отец. Все годы, когда они жили в Турции, отец не уставал вспоминать Азербайджан, много рассказывал о нем сыну. И Мирзоев заговорил с земляками, которые еще недавно были там, дома. Он расспрашивал о Баку так, будто речь шла о какой-то диковинной стране: какая там погода, какого цвета море, как выглядят дома, много ли зелени… Но Тофик и его товарищ были начисто лишены воображения и не могли удовлетворить любопытство странного обер-лейтенанта. Вот песни Тофик пел хорошо и сам аккомпанировал себе на таре. В этом Мирзоев убедился, заглянув как-то вечером в общежитие курсантов.

Требовательно зазвонил телефон. Говорил полковник Макс Хейнкель, начальник разведывательной школы, которую окончил Мирзоев.

— Сегодня к четырнадцати ноль-ноль будьте на Тирпицуфер. Пропуск у дежурного. — Не дожидаясь ответа, полковник положил трубку.

В школе Мирзоев считался одним из лучших. Сказалось университетское образование и врожденная смекалка. Правда, предметы, которые приходилось изучать, — история разведывательного дела, шифры, вербовка и работа с агентурой — не увлекали его, так же, как оставляли равнодушными рассказы о подвигах разведчиков «третьего рейха». Но Шамиль умел неплохо скрывать свои истинные чувства. К этому вынуждало и то, что несмотря на внешнюю непринужденность, в абвере все было проникнуто безжалостной подозрительностью и строжайшей дисциплиной, любое отклонение от пресловутой «грюндлихкайт» — безукоризненно пунктуальной исполнительности — сурово каралось. И Мирзоев почтительно выслушивал приказы и скрупулезно выполнял их.

От беседы с полковником Хейнкелем у обер-лейтенанта осталось двойственное чувство. Начальник разведшколы расспрашивал, нравится ли ему работать преподавателем, интересовался его мнением о «восточном контингенте», с которым сталкивался на курсах, а в заключение спросил, не скучает ли он по родному Баку. Намек был достаточно прозрачен, и Мирзоев поспешил ввернуть стереотипную фразу о том, что готов выполнить любой приказ, если этого требуют интересы рейха.

Ответ, видимо, пришелся полковнику по вкусу. Угостив Мирзоева настоящей «гаваной», шеф коротко сказал, что ему предстоит срочно выехать в Стамбул. Там, на месте, он получит полный инструктаж от своего знакомого гауптмана Штендера. И последнее, что хотел выяснить полковник Хейнкель, кого из слушателей курсов мог бы рекомендовать Мирзоев на длительное оседание в России. После недолгих колебаний обер-лейтенант назвал имя курсанта Тофика Рагимова. Не то, что бы он вызывал у него какие-то особые симпатии, просто остальных земляков он знал еще меньше.

Самолет из Каира приземлился на стамбульском аэродроме Ешилькее ранним утром. Во время полета Гаранин ломал голову над тем, как он будет добираться до города в такую рань. Поэтому, когда Илья Ильич вышел на асфальтированный пятачок перед зданием аэровокзала и увидел с десяток такси, поджидающих пассажиров, то с облегчением вздохнул: его опасения оказались напрасными. Объяснив шоферу с помощью мимики и жестов, что ему нужна недорогая гостиница, майор, откинувшись на сиденье, еще раз мысленно повторил детали разработанного вместе с полковником Орловым плана. Судя по адресу, который передала «другу по эскадрилье» Эдит Шнель, родители Вилли жили на набережной в Бешикташ, неподалеку от бывшего султанского дворца Долмабахче. Было решено, что в первый день Гаранин найдет их дом и постарается издалека увидеть самого Вилли Шнеля, чтобы убедиться, действительно ли это тот самый летчик, с которым он познакомился в псковских лесах. На следующий день предстояло самое трудное: выбрать удобный момент и встретиться с обер-лейтенантом где-нибудь на улице. Если окажется, что у Вилли есть машина, Гаранин решил с самого утра нанять на целый день такси, благо недостатка в них в Стамбуле, кажется, не было. Дальнейшее зависело от того, как поведет себя обер-лейтенант Шнель. Начальник отдела категорически приказал майору не рисковать и при малейшем подозрении отказаться от встречи.