Она повернулась ко мне и приказала сесть на песок рядом с Лоренцо Пазом. Его одежда пахла дымом свечей и розовой водой.

— Лоренцо, — обратилась она к нему, — мне хочется, чтобы ты рассказал Музии историю о том, как ты околдовал Бирджит Брицену.

Он озадаченно посмотрел на неё, затем обернулся и взглянул на море; его голова слегка склонилась, казалось, что он выслушивает тайное послание от волн, — почему ей нравится слушать нелепые истории стариков? — спросил он её, не обращая внимания на меня, — у Музии есть свои собственные истории. Я уверен в этом.

— Но это же я прошу тебя рассказать ей твою историю, — сказала донья Мерседес, — она рассматривает пути и способы, посредством которых колесо случая может быть повёрнуто человеком. В твоём случае объект, который повернул колесо, это ты, Лоренцо.

— Колесо случая! — сказал он грустным голосом, — я помню это, словно всё случилось только вчера, — по-видимому, размышляя о чём-то, он потыкал гальку кончиком своего ботинка и вытянулся плашмя на песке.

Со своего кресла позади прилавка в тусклом, прокуренном баре Лоренцо наблюдал за группой мужчин, склонившихся за бильярдным столом над партией корнера. Он перевёл взгляд на часы у камина, отмечавшие каждый час стеклянным перезвоном. Почти рассвело. Он уже хотел подняться и напомнить мужчинам о позднем времени, когда услышал шаркающие шаги Пэтры. Он опять быстро уселся. Злая усмешка пробежала по его лицу. Пусть посетителями занимается его тётушка. Никто в городе ещё не избежал её порицаний. Их слушали, не считаясь с тем, какими бы мерзкими и возмутительными они ни были.

— Этот чёртов стук бильярдных шаров не даёт человеку заснуть, — пожаловалась она хриплым голосом, едва только вошла в комнату, — вы не подумали о том, что вас ждут жёны? Вы не думаете, что вам надо завтра идти на работу, как и всем добрым христианам? — не давая мужчинам прийти в себя от неожиданности, она продолжала в той же негодующей манере, — я знаю, что делается с вами. Вы уже сожалеете о том, что принесли эти языческие рождественские деревья в свои дома, что разрешили своим детям играть в рождественские игры.

Она перекрестилась и набросилась на одного из мужчин, — вот ты, мэр.

Как же ты можешь позволять такое? Неужели вы все обратились в протестантов?

— Упаси бог, Пэтра, — сказал мэр, крестясь, — не делай из мухи слона.

Какой вред в деревьях и играх? Посмотри, как детям это нравится.

Проворчав что-то неразборчивое, она хотела было уйти, но вдруг остановилась: — мне стыдно за дона Серапио! Он более чужд нам, чем истинные иностранцы. Мне стыдно за то, что он более чужой нам, чем даже его жена. Благодаря им большинство детей в городе не получит подарков трёх волхвов шестого января, как то полагается каждому доброму христианину, — она достала на прилавок пачку сигарет, — сейчас они собирают их на рождество, — продолжала она, — называя каких-то типов Санта Клаусами. Это позор!

Прислонясь к двери, она угрожающе рассматривала мэра, не замечая, что сигарета из её рта давно упала на пол. Она потянулась к полуоткрытой бутылке рома рядом с бильярдным столом и пропустила стаканчик, шепча что-то про себя.

Улыбнувшись, Лоренцо ясно вспомнил тот день, когда грузовик, нагруженный необычными ароматными деревьями, приехал в город. Дон Серапио, фармацевт, назвал их рождественскими ёлками. Он заказал их в Каркасе вместе с украшениями и пластинками европейских рождественских песен.

Не желая уступать друг другу, друзья дона Серапио вскоре последовали его примеру и, уплатив кучу денег за хрупкие деревья, выставляли их так, чтобы они были заметны в их жилых комнатах.

К большому огорчению старых родственников, живущих в этих домах, деревья ставили рядом, а то и прямо в тех местах, которые по традиции отводились для рождественских сцен.

Открывая окна, чтобы каждый прохожий мог заглянуть и услышать незнакомые мотивы «тихой ночи» и «танненбаума», женщины украшали тощие веточки стеклянными шарами, бусами, золотой и серебряной мишурой и снегом из ваты.

Шорох дребезжащей занавеси рассеял воспоминания Лоренцо. Он помахал рукой мужчинам, покидавшим бар, а затем принялся расставлять бутылки на полках. Его взгляд остановился на маске, засунутой за дешёвые статуэтки богородиц, святых и страдающего Христа. Фигурки дарили бедные клиенты, которые не в силах были оплатить спиртное. Он вытащил маску. Это была маска дьявола с огромными рогами. Её оставил приезжий из Каркаса. Он не смог оплатить заказанный стакан рома.

Прислушиваясь к тому, как Пэтра гремит горшками и кастрюлями на кухне, он поставил маску обратно на полку. Вместо того, чтобы запереть бар, он вытащил своё кресло-качалку на тротуар. Широкие ветви древних деревьев на площади резко вырисовывались на бледном предрассветном небе.

Он неторопливо раскачивался взад и вперёд. Сквозь полуприкрытые веки он следил за стариками, которые, наверное, никогда не спали на рассвете.

Они сидели у своих дверей, беседуя и вспоминая поминутно детали прожитых дней с какой-то всё возрастающей живостью.

Сквозь тишину плыла мелодия. Через улицу прямо на Лоренцо смотрела Бирджит Брицена, жена фармацевта. Это звучало её радио. Ему стало интересно, проснулась ли она только что или тоже ещё не ложилась.

Её лицо было безупречно овальным. Уголки её маленького, чувственного, прекрасного рта выражали вызов и нахальство. Её жёлтые волосы оплетали голову косой, а холодные голубые глаза, казалось, блеснули, когда она улыбнулась ему.