— Оставь ее в покое. — В дверях стояла мама.

Он повернулся к ней и оглядел с ног до головы.

— Красивое платье, Сара. Скучала по мне?

— Оставь нас в покое. — Она шагнула к нам.

И тут появился отец. Я думала, что костюм у него черный, но теперь я разглядела тоненькие серебристые полоски.

— Вы так шумите, — сказал он, хотя на самом деле они говорили негромко. — Малкольм, тебе пора.

— Но у нас еще дело…

— Дело подождет. — Голос его, хотя и негромкий, звенел.

Малкольм взглянул на меня.

— Мы еще поговорим.

Папа шагнул вперед. Малкольм, ничего больше не сказав, удалился.

Отец сидел на замшевом диване, наклонившись вперед, уперев локти в колени и обхватив голову руками. Мы с мамой сидели на другом конце и наблюдали за ним.

Деннис и Рут оставили нас одних. Где-то, должно быть, садилось солнце: окно наше выходило на восток, но свет снаружи начал тускнеть и несколько малиновых облаков неслись по небу.

В комнате не было ничего знакомого. Наверное, квартиру сняли уже с обстановкой. Стены были голые, но там и сям я замечала крюки от картин.

Когда папа наконец выпрямился, глаза его были темны, и я не могла прочесть его настроение.

— Что ж, — произнес он. — Все это очень сложно. С чего начать?

Я открыла рот, чтобы сказать: «С твоей „смерти“», — но мае опередила меня:

— Малкольм рассказывал тебе о том, как он увез меня?

Губы его дернулись. Он уставился на нее, слушая ее мысли.

Я тоже их слышала. Она рассказывала ему о ночи, когда родилась я, о Деннисе, помогавшем загрузить ее в машину Малкольма, о доме в Катскиллских горах и обо всем, что за этим последовало.

Он слушал. Когда она закончила, вид у него был такой, будто он сейчас опять схватится за голову.

— Это еще хуже, чем я думал. — Слова прозвучали тем жестче, что были произнесены бесстрастным тоном.

— Но ведь лучше знать? — Мае подалась вперед. Падавший с потолка свет играл на ее длинных волосах.

Я не упоминала, как здорово было видеть их в одной комнате, даже при том, что они не были… как бы это выразить? Не были вместе. Разумеется, я лелеяла слащавую фантазию о том, как они обнимутся, и все годы отчуждения отпадут сами собой. Я не верила, что это произойдет на самом деле, но много раз позволяла себе помечтать.

Но пусть я не могла читать в его глазах, я ощущала, что папины чувства глубоки.

Он перевел взгляд с мамы на меня.

— Думаю, — сказал он, — нам неплохо бы поужинать.

Мы сидели в ресторане под названием «У Офелии» в паре кварталов от «Ксанаду». Ели устриц, красную рыбу и пили при свечах красное вино. В нескольких футах от нас плескался залив Сарасота. Наверное, мы хорошо смотрелись: изысканно одетая, красивая американская семья.

Наш официант так и сказал.

— Особый случай? — спросил он, когда папа заказал вино. — Какая красивая семья.

Знай он, о чем мы думаем — или что мы такое, — он бы поднос уронил. Я радовалась, что он не знает, что хоть кто-то считает нас обычными людьми.

Папа дал нам понять, что не шокирован тем, что мысленно назвал «предательством лучших друзей», при этом в слове «друзья» чувствовалась мрачная ирония. (Когда я слышу мысли, сарказм и ирония ощущаются темно-красными или багровыми, в зависимости от степени. А у вас не так?)

— Я мог бы догадаться по тому, как вел себя Деннис, Думаю, я предпочел не выяснять. Мне было удобнее не знать.

Мама вертела в руках салфетку. Она хотела, чтобы он простил ее за уход, за то, что она стала «иной». Даже не будь ее мысли такими громкими, все чувства ясно читались у нее на лице. Пара за соседним столиком, уходя, бросила на нее любопытный взгляд.

Но папа обратился ко мне. «Как насчет этих убийств?» — подумал он.

Без единого слова мы обсудили смерть Роберта Риди. «Я убила его, — подумала я. — Но не расчленяла. А прочие убийства… я не имею к ним отношения».

Официант поинтересовался, не нужно ли нам еще что-нибудь. Отец посмотрел на нас с мае.

— Принесите еще устриц, — сказал он. — И бутылку минеральной воды.

К этому времени на веранде остались только мы.

— Теперь говорить безопасно, — сказала мае. — Мне нравится слышать ваши голоса.

— Никогда не видела, как ты ешь, — сказала я папе, испытывая некоторую неловкость. — Ты не вегетарианец.

— Нет.

— Тогда почему ты растил так меня?

— Я хотел дать тебе максимум возможностей вырасти нормальным человеком. — Последние слова он произнес так, словно часть его слушала и не одобряла построение фразы. — Я опасался, что мясо может излишне стимулировать твой аппетит.