Оплачивая свои покупки, я вдруг осознала, как смешно, но при этом не удивительно, что отец, который столько знал о крови, не мог заставить себя произнести слово «тампоны».

Я направилась домой по боковой улочке. Теперь «Ксанаду» выглядел иначе. Белые металлические противоураганные ставни закрывали большую часть окон. Наша квартира оставалась одной из немногих, чьи «глаза» были еще открыты.

На перекрестке я дождалась зеленого света. Когда я стала переходить по Миднайт-пасс-роуд, от противоположного тротуара отделился человек с тростью. Он был скорее плотный, нежели толстый, в темном костюме, черных очках и шляпе. По мере продвижения он постукивал тростью перед собой, очерчивая собственный конус неопределенности. Затем он улыбнулся мне, и я поняла, что он вовсе не слепой.

Ощущение присутствия зла возникает в основании черепа и быстро прокатывается вверх и вниз по позвоночнику. Я покачнулась от отвращения, но каким-то образом продолжала двигаться. Дойдя до тротуара, я припустила бегом.

Дух я перевела только в лифте «Ксанаду». Затем вошла в квартиру и отнесла аптечный пакет к себе в комнату. Из гостиной доносились голоса. Я старательно прислушалась, пытаясь понять, не принадлежит ли один из них Деннису, но вместо этого услышала голос Малкольма.

Мне нравится думать, что вампиры ведут себя более разумно и этично, чем смертные, но, как и все обобщения, это спорно. Да, я подслушивала. Как я уже говорила, стены в кондоминиуме были тонкие.

— Я мог убить её, — говорил Малкольм. — Я мог убить их обеих.

Затем папин голос, тише, но одновременно резче, чем я когда-либо слышала.

— Ты говоришь мне, что ты пощадил их из альтруистических побуждений? Сомневаюсь.

— Я никогда не считал себя альтруистом. — Я могла представить себе его ухмылку. — Я пощадил их, дабы ты увидел, что они собой представляют, и пришел в себя.

— И что же они такое?

— Обуза. Постоянное напоминание о твоей слабости.

Кровь бросилась мне в лицо. Мне пришлось сдерживаться, чтобы не ворваться в комнату и…

«И что? Что ты можешь поделать с таким, как он?»

— Вся эта ложь, которую ты наворотил. — Отец говорил теперь еще тише, и мне приходилось напрягаться, чтобы расслышать слова. — Сколько раз ты утверждал, что пытался помочь моей семье. На самом деле ты старался ее разрушить.

Малкольм рассмеялся — уродливый звук без малейшего веселья в нем.

— Только послушай себя! Что ты знаешь о «семье»? Ты такой же, как я, и тебе это известно. Женщины всегда были для тебя не более чем помехами. Они отвлекали тебя от важных вещей — от твоей работы.

— Напротив. — Слова звучали отрывисто. — Ариэлла и ее мать подарили мне больше озарений, чем ты можешь себе вообразить.

— Но заботиться о ней, учить ее. Все эти часы, потраченные впустую. Знаешь, в Кембридже считают, что ты так и не оправдал надежд, которые подавал в юности. Но я нашел систему доставки, которая тебе нужна. Мы сумеем изготовить заменитель лучше, чем человеческая кровь. Подумай, что это будет значить для нас. Подумай о жизнях, которые будут спасены.

— Что тебе до спасения жизней? Ты убивал людей без причины. Ты убил даже соседскую кошку.

«Он убил Мармеладку». Я почувствовала себя виноватой оттого, что хотя бы заподозрила в этом папу.

— Кошка путалась под ногами. Что до людей, каждый умер по уважительной причине. Знаешь, сколько женщин изнасиловал Риди? А тот мужик в Саванне… он убил трех подростков и закопал их у себя в подвале.

— А девочка? — Голос отца был почти не слышен. — Кэтлин?

— Она меня достала.

Я не думала — я просто вошла в гостиную.

— Ты убил ее.

Малкольм стоял у окна, руки в карманах, льняной костюм выгодно оттеняло серое небо.

— Она просила об этом. — Похоже, он не удивился, увидев меня. Вероятно, знал, что я подслушиваю. — Она просила меня укусить ее.

— Ты не должен был! И не должен был убивать ее.

Он вынул левую руку из кармана и принялся разглядывать свои ногти.

— Она умоляла меня сделать ее вампиром. В этом виноваты вы с папочкой. Она хотела быть такой, как вы. — Тут он обернулся к отцу. — Она мечтала выйти за тебя. Только представь: она — вампир! Мне дурно при одной мысли об этом. Она была такая дура.

Кэтлин хотела выйти за папу? Я помотала головой, готовая защищать ее.

Отец поднял ладонь, предупреждая, чтобы я не отвечала.

— Мы теряем время попусту, — сказал он мне и обратился к Малкольму: — Ты разглагольствуешь как психопат. Убирайся.

Тут я заметила, что глаза у Малкольма налиты кровью. Но тон его оставался спокоен и рассудителен.

— Ты готов пожертвовать миллионами жизней из-за девчонки и кошки? Что же это за этика?

— Это моя этика, — сказал отец, — основанная на добродетелях, которые дороги мне.