Мы немного поговорили о Шоне. Саттон сказал:

— Ты и в самом деле любил… старого хрыча. — Потом встал: — Мне пора. Если я могу чем-то тебе помочь, только скажи… понял? Я всегда готов, приятель.

Я кивнул.

Через несколько минут услышал, как он отъезжает. Я еще просидел полчаса на кровати, не шевелясь. Опустил голову, а там почти ни одной мысли. Затем я медленно оглянулся и уставился на каменную бутылку. Могу поклясться, она шевельнулась. Подвинулась ближе ко мне. Я сказал вслух:

— Слава богу, мне это не нужно.

Интересно, как пахнет джин? Подошел и взял бутылку. Тяжелая. Отвинтил крышку и понюхал. Похоже на водку. Поставил бутылку снова на стол, не завинтив крышку, и сказал:

— Пусть дышит… или это касается вина?

Пошел на кухню, решил, что мне не помешает чай с тонной сахара. Голос внутри у меня в голове сообщил:

— Ты на крючке.

Я попытался заглушить его. Открыл буфет и сразу наткнулся на стакан от «Роше».

— Не выйдет! — крикнул я и швырнул его в раковину.

Не разбился. Упрямый, гад.

Взял молоток и разбил его в пыль. Куски стекла разлетелись во все стороны, и один попал мне в левую бровь. Я отшвырнул молоток и вернулся в гостиную. Подошел к столу, взял джин и стал пить прямо из горла.

Чтобы уравновесить свое повествование, расскажу о матери.

Энн как-то сказала:

— Ты часто говоришь об отце. Я знаю, ты постоянно о нем думаешь. Но ты ни разу ни слова не сказал о матери.

— Ну и пусть.

Коротко и ясно.

Мой отец очень любил Генри Джеймса. Странный выбор. Человек, работающий на железной дороге на западе Ирландии, читает американца совсем из другого мира. Он как-то сказал:

— Джеймс такой причесанный, стильный, но под всем этим прячется…

Он не закончил фразу. «Прятались» там приманки, соблазнительные для дитя темноты.

В «Что знала Мейзи» девятилетняя девочка говорит: «Наверное, моя мама меня не любит».

Я знал, что моя мать не любила никого, меньше всего меня. Она — самое худшее, что может быть, сноб, к тому же — из Лейтрима! Никто и ничто никогда не подходило под ее стандарты. Наверное, даже она сама. Глубоко в душе я, возможно, понимал, что она очень несчастна, но мне было наплевать.

Эта ее постоянная брань.

Не брюзга, нет, специалист по полному разрушению:

грызет

грызет

грызет

тебя, постепенно лишая уверенности и самоуважения. Ее любимые фразы:

«Из тебя, как и из твоего отца, ничего путного не выйдет»;

«Как все измельчали». (Это уже лейтримовское. Неудивительно, что я пил);

«Твой отец — маленький человек, в паршивой форме с паршивой работой».

Ребенком я ее боялся. Позже — ненавидел. Когда мне исполнилось двадцать, я стал ее презирать, теперь вообще о ней и не вспоминаю.

За последние пять лет я видел ее самое большее дважды. И оба раза это был полный кошмар.

В какой-то момент она села на валиум. Стала не такая резкая на язык. Потом пристрастилась к вину с тоником. Пила эту дрянь кружками. Так что она всегда была навеселе.

Обожала священников.

Я напишу это на ее надгробии. Скажу все, что нужно. Разумеется, монашки тоже любят священников, но по обязанности. У них это записано в контракте.

У матери всегда был под рукой прирученный церковник. Поговаривали, что последним был отец Малачи. А еще она регулярно ходила в церковь, была достойным членом церковной общины. Я много раз видел на ней нарамник — она носила его поверх блузки. Тяжелая штука.

Иногда я надеялся, что она изменится.

Но напрасно.

В последние годы я стал именно тем, кто ей был нужен: блудным сыном. Теперь она могла наслаждаться ролью великомученицы. Разве она могла проиграть? После того как меня вышибли из полиции, святость начала струиться из всех ее пор. Вот ее главная песня:

На похоронах отца она вела себя безобразно. Упала на могилу, выла на улице, заказала чудовищный венок.