– Нет, мы не баптисты, – сказал я.

– А-а-а, – вроде облегченно потянул старшой. – Это хорошо… Хотя нам, по большому счету, все равно. Какая разница, кто – лишь бы человек хороший был. Правильно говорю?…

Он вдохновился сказанным и еще с полминуты разглагольствовал о хороших людях, но я уже поймал его алчный взгляд, скользнувший из-под белесых ресниц по шкатулке с Книгой, что висела у меня на груди. От нехорошего предчувствия в животе подобрались кишки. Я чуть толкнул локтем стоящего рядом Марата Андреевича. Он повернулся ко мне, и произнес неподвижным ртом: «Вижу…»

– Ну, а вы кто? – спросил я белобрысого. – С чем пожаловали?

– Это… Мы – строительный подряд. Вам ничего не нужно починить?

– Пока сами справляемся…

– Ясненько… А то бы мы помогли… И недорого…

– А вот такой вопрос, – сказал я. – Вы дорогу завалили?

– Дорогу? Не, это не мы…

– Ну и чего врать?! – взял я пришельца на испуг. – Мы же сами видели!

– Да? – удивился тот. – Хотя да, точно, мы, – он развел руками. – Лесничество требует… Деревья больные… Я просто не сразу сообразил, про какую дорогу вы говорите.

– И чего вы все побросали? Теперь же не проехать…

– Ну, убирать не наше дело. Нам только срубить приказывали… – старшой оглянулся на ворота. – А вот еще, – он нагловато осклабился. – Вы самогонкой не богаты?

– Не богаты.

– Мы же не бесплатно просим. Отработали бы. Вы не стесняйтесь, подумайте. Мы, в принципе, и за харчи поработать можем, да, хлопцы?

– Так есть хочется, что и переночевать негде… – насмешливо проскрипел Тимофей Степанович.

Найда вдруг кинулась косматыми лапами на частокол и яростно взвыла. Я заметил, как подобрался белобрысый и его спутники.

– Ну, мы пойдем, раз вам ничего не нужно. Откройте, пожалуйста, ворота…

Мы посмотрели на Дзюбу. Если бы он попытался вытащить крест-засов, это бы означало, что он заодно с чужаками. Я видел, Сухарев уже приготовил для удара свою цепь. Дзюба, впрочем, никак не отреагировал на просьбу, даже не шелохнулся, только насупленные брови сошлись на переносице, а пальцы крепче сжали кайло.

– Слушайте, мужики, в натуре, – громко сказал белобрысый, – нам идти нужно!

Тут над бревнами показались головы и туловища врагов. Но не успел первый еще перекинуть ногу через частокол, как напоролся на клинок горшениской косы. Дзюба с хрустом всадил кайло в бок ближайшего противника.

Белобрысый распахнул полы дождевика, выхватывая два тупоносых мясницких тесака. Трое его товарищей вытащили скрытые под телогрейками топорики и ножи и ринулись в схватку. Впрочем, азарт не подкреплялся достаточным мастерством. Резкий штыковой выпад Кручины пронзил живот нападающему, тот с воем рухнул, поджав ноги. Рявкнула Найда, смыкая челюсти на горле упавшего. Сверкнула шашка Дежнева, и на песок шлепнулась рука с топором, обрубок длинно хлестнул кровью, словно кто-то выплеснул из стакана недопитый чай. Подранка сразу проткнули рапира Тани и пика Озерова.

Через стену перекатывались все новые бойцы. Дзюба дробил кайлом хватающиеся за края частокола пальцы, и враги с воем срывались еще с наружной стороны. Двое повисли бездыханными на бревнах, раскинув руки, точно рубахи на бельевой веревке, третий, чье туловище перевесило, ополз почти до земли, зацепившись голенищами сапог за острия частокола. Кого-то уже приговорил взмахами молота подоспевший Николай Тарасович.

Мне пришлось схватиться сразу с двумя противниками. Я размахивал клевцом, стараясь не подпустить опасные топоры на короткое расстояние. В запале казалось, что эти двое лишь отбивают удары. Трусливая тактика совершено распалила, выгнала остатки осторожности. Наконец, мой клевец с пустым гончарным звуком приложился к вражеской голове. Дернувшееся лицо сразу покрылось кровью. Эйфория третьего в моей жизни убийства была короткой. На мне повис второй мужик, свалил с ног, но вместо того, чтобы зарубить, стал стягивать Книгу. Он хрипел матерщиной и душил меня цепью от стальной шкатулки. Я вгрызся зубами ему в руку, пытался раздавить колючий кадык, скользкий хрящ не хотел ломаться. Мой рот заливала кровь, соленая, как старый огуречный рассол, и я захлебывался в ней. В глазах помутнело. Враг неожиданно рывком высвободил руку и несколько раз ударил меня по лицу, так что я почти лишился сознания. С меня стащили Книгу, выдрав попутно клок волос, и отпустили. Я, задыхаясь, вытолкнул изо рта мягкий кусок мяса, и меня окатил страх, что я откусил себе язык. Я закричал, вместо слов вышли розовые пузыри.

Мужик, отобравший у меня Книгу, валялся на земле, а Сухарев вскидывал и обрушивал цепь с подвешенными на ней гроздьями амбарных замков на дрожащее в агонии тело.

Я, стоя на четвереньках, судорожно шарил пальцами во рту, чтобы нащупать язык. Онемевшие нечувствительные пальцы сразу вымазались в крови, и я ничего не мог понять. Я в ужасе потер огрызок об рукав. Похоже, это все-таки был не язык, а часть откушенной кисти. Меня сотряс рвотный кашель, и я минуту плевался кровью – то ли своей, то ли чужой. Потом ко мне подбежали Гаршенин и Дзюба и подняли, а Сухарев протянул шкатулку с Книгой, которую я снова повесил на шею.

Новые бойцы уже не лезли, а последний враг не выдержал неравного поединка на два фронта с Анной и Маратом Андреевичем и угодил под болванку цепа.

Там, где двор прикрывала кирпичная стена, неожиданно прорвались свежие силы – еще шесть человек. У ворот в живых оставался только сам белобрысый главарь. Он уже не пробивался к засову, а, искусно увиливая от лопат Возгляковых и штыка Кручины, отступал вдоль забора. «Да быстрее же вы, блядь!» – хрипло звал он подельников.

Подмоге наперерез бросились Луцис, Вырин, Озеров, за ними едва поспевал Тимофей Степанович.