— Как скажешь, батюшка…

Людей на стогне собралось много. Почти весь Коростень, да еще и с окрестных деревень пришли огнищане. Оно и понятно. Ругу полянам отдали немалую. По весне сороками и полюдье, и пожить, и рухлядь отмеряли. Жито подчистую выгребли. Только на посев и осталось.

— Ничего, — смеялись Свенельдовы отроки. — Скоро новое жито подойдет. Тогда вдосталь хлебушка наедитесь…

Прав оказался отец. Нельзя было откупаться, когда Свенельд с русью в первый раз за ругой пришел. Драться надо было. Только кто его тогда слушал? Гостомысл отговаривал, да и вече супротив было. А что может князь против веча поделать? Смирился он. А теперь, как он предсказывал, так и вышло. Но что-то нет радости от правоты в его глазах. Злость есть. А радости — нет.

Вышли мы с отцом на Большое крыльцо. Там уже старейшина, один он после позора трехлетней давности в живых остался, и ведун Даждьбогов стояли. А перед нами, на стогне, шумел народ древлянский. Удивился Гостомысл, увидев меня, да виду не подал. И сказал отцу тихонько:

— Не время, княже, о мести думать. Лучше о пользе земле Древлянской поразмысли. Тяжко тебе, но и Даждьбоговым людям не легче.

— Как вече решит, так и будет, — ответил князь. А ведун вздохнул.

— Полдень уж, княже, — сказал. — Начинать пора.

Отец кивнул.

— Древляне, люди вольные! — Гостомысл поднял руки к небу, и стих народ. — Собрали мы вас нынче не на праздник, не на пир, не на тризну… С дурными вестями прибежал наш разъезд от межи полянской. Ингварь снова к нам собирается. Мало ему того, что побрал он с нас…

Возмущенный гул был ему ответом.

— Что порешим, древляне? — тихо спросил ведун Даждьбога, но вопрос его услышали все.

— Бить будем! — крикнул кто-то.

— А ежели они нас побьют? Не просохла еще кровь под Святищем.

— Откупимся…

— Не впервой…

— А самим с голоду пухнуть?!

— Кому как на роду написано…

— Ты Рода не трожь…

— Не гневи Всевышнего…

— А ты че в меня пальцами тычешь?!. Разошелся народ. Вече грозило превратиться в

побоище.

— Тихо, древляне! Тихо, люди вольные! — Мужичок-огнищанин замахал руками на толпу. — Пущай боляре свое слово скажут. Им с кургану виднее, а мы уж рассудим.

— Верно, Твердило! Что боляре думают?

— Люди вольные! — Гостомысл поклонился вечевикам. — У нас с Киевом замирение. Не можем мы священный договор нарушать. Или забыли вы, что Мал Ингварю стремя целовал?

— Так-то оно так…

— Только не по своей воле он это сделал. И вече на то ему права не давало…

— Все знают, как оно было. — Гостомысл тяжело вздохнул, видно, всплыло в памяти, как княгиня Беляна погибла…

Как Мал с русью бился…

Эх, не подоспей тогда Свенельд, совсем по-другому бы все обернулось…

Как потом Асмудовы варяги кидали с высокой кручи побежденных…

Каждого десятого…

Уже четвертое лето по всей земле Древлянской бабы своих мужей и сыновей оплакивают. А мужики зубами скрипят…

— И я знаю, — продолжил ведун. — Только еще знаю я, что не оправилась Древлянская земля от поругания. Силы наши уже не те. Не справимся мы с Русью. И будут нас варяги опять боем бить…

— Не будут! — раздалось за спинами вечевиков.

Все разом обернулись на голос.

Там, в проеме городских ворот, я разглядел всадника.

В полной тишине он проехал через стогнь, от ворот до крыльца детинца. И люди молча расступались перед его конем.

Запыленный, болотного цвета, древлянский плащ с простой застежкой на правом плече. Простая кольчуга двойного набора. Прямой варяжский меч у левого бедра. Непокрытая голова с длинными, до плеч, волосами. Седая прядь, спадающая на правую щеку, не могла прикрыть страшный пунцовый шрам, пробороздивший лицо. О всаднике можно было сказать, что он совсем не молод, но только все на стогне знали, что совсем недавно он встретил свою двадцатую осень.

Вспомнило вече тот страшный день, когда полянское воинство разбило дружину Мала под стенами столицы древлянской. Вспомнило, как Асмуд, точно Кощей, отсчитывал каждого десятого среди полоненных ратников, чтоб отдать его в жертву охочего до людской крови Перуна.

Как пал кошт на молодого Яруна-лучника, а всадник вызвался на смерть вместо него. Как, не дожидаясь толчка в спину, сам прыгнул с высокого Святища вниз, на острый гранит. Да, видно, не нужен он был Марене. Не приняла она его. И когда ушла русь, а бабы стали собирать для похорон казненных, он оказался жив.

Как почти целый год Белорев собирал и сращивал его изломанные кости. А он не хотел жить и все просил, чтобы его добили. Как ушел потом вместе со спасенным им Яруном и Смирным из Коростеня незнамо куда. И вот теперь вернулся.

Перед крыльцом всадник натянул поводья. Сошел с коня. Поднялся по лестнице. Окинул взглядом вече. Поклонился в пояс люду древлянскому. До земли поклонился князю Малу и сказал:

— Ласки прошу, пресветлый князь.

— Рад видеть тебя, Путята, — сказал отец, в свой черед отвечая поклоном. — Здраве будь, болярин.