Ладно уж. Ведь не хотел вспоминать, а вспомнилось. Возвращаться пора. Небось уж и столы накрыли. Дружина его ждет…

Развернул коня каган Киевский и поскакал туда, где над шатрами развевался родовой стяг Рюриковича… [138]

И не ведал каган Киевский, что эта конная прогулка могла оказаться для него последней. Не знал Игорь, что Смирной с Яруном держат его на наконечниках своих стрел. И в любой момент оба лучника готовы спустить тетиву. И каждый из них борется с искушением.

Три лета они с Путятой подбирались к кагану, чтобы отомстить за княгиню Беляну. За поруганную землю Древлянскую. За товарищей, сложивших головы свои в ятвигском уделе и под стенами Коростеня. А особенно за тех, кто разбил свои жизни по прихоти варяжской о гранитное подножие Святища.

Три долгих года они мечтали, как станет корчиться Игорь-волчара, истыканный их безжалостными стрелами. И вот теперь… когда он пришел к ним в руки… когда пальцы сами разжимаются, чтобы отправить вдогон кагану неминуемую погибель…

Им нужно сдержаться.

Вытерпеть.

Отпустить врага лютого.

Так Путята велел. А своему болярину отроки верили. И подчинялись беспрекословно.

Значит, поживет еще каган Киевский. Значит, не пришло его время. Но придет. Обязательно придет…

14 сентября 945 г.

Я спешил к оружейнику Жироту, когда меня вдруг окликнули:

— Княжич!

Обернулся на голос и остолбенел:

— Любава? Как ты здесь?

— Да вот, с батюшкой на погостище [139] приехали. Он жито в ругу привез да еще масла льняного надавил и хотел на топор выменять. Наш-то совсем износился. Здраве будь, княжич.

— И тебе здравия. Любава, как я рад видеть тебя. — Теплая волна поднялась к груди. — Какой ты стала…

— Какой? — Девушка лукаво на меня взглянула.

— Красивой. — Я словно к земле прирос, не в силах оторвать взгляд от ее глаз.

— Скажешь тоже! — Она вдруг зарделась. — Ты мне лучше скажи, как голова твоя? Не беспокоит? Матушка велела узнать. Переживает она сильно.

— Голова? Ах да… хорошо со мной все. Как там Берисава?

— С ней тоже, слава Даждьбогу, все хорошо. Здорова она. Вспоминает тебя часто.

— А ты? Ты вспоминала меня?

— Времени не было. Закрутилась совсем, — ответила.

— А-а-а… — иголкой кольнуло сердце. — Сын кузнецов…

— Он мне уж который раз сватов засылает.

— Значит, — иголка затупилась, сломалась и вылетела вон, — не отдал тебя за него Микула?

— Так я и сама бы не пошла. Нужен он мне больно!

— Кого же ты ждешь?

— А чего это я ждать кого-то должна? — Она отвела глаза и принялась теребить пальцами подвеску на пояске. — Разве я кого-то провожала?

Что тут скажешь? Права она. Даже когда я из подворья Микулиного уезжал, она проститься не вышла…

— Ладно, — кивнул я. — Кланяйся своим. Развернулся и пошел.

— Княжич, — остановила она меня.

— Что?

— Погоди.

— А чего годить-то?

— Как же? — растерялась она. — Что ж ты не расскажешь, как за море ходил? Как среди варягов жил? Может, приглянулся тебе там кто? Я ж не знаю ничего. Сижу в своей глуши, а от тебя ни слуху ни духу.

— Про варягов дюже долго рассказывать, — сказал я.

— А я не тороплюсь, — пожала плечами. — Мы с батюшкой в Шатрищах у дядьки Лучана, мамкиного свояка, ночевать будем.

— Так ты не спешишь? — обрадовался я.

— Нет, — улыбнулась Любава.

И тут меня по плечу кто-то хлопнул.

— Княжич, ты к оружейнику? — Побор оказался.

— Да, болярин. А ты тоже туда?

— Стрелы нужны. Запас пополнить надобно. А это что за красна девица? — улыбнулся старик хитро.

— Это Любава, Микулина дочка, не признал, что ли?

— Какой красавицей стала. — Старик поклонился ей шутейно. — Утенком была, а стала белым лебедем.

— Да ладно тебе, болярин, — засмущалась Любава.

— Эх, — подмигнул болярин, — будь я помоложе, сватов бы заслал, — и засмеялся. — Ладно, пойду я. У Жирота увидимся. А ты, девка, отцу за меня кланяйся, — и ушел.

А мы все стояли посреди стогня, словно два дерева на высоком утесе. Стояли и смотрели друг на друга…

— Жди меня здесь, — спохватился я.

— Ой, — всплеснула руками Любава, — там же батюшка заждался. Он же пошел лодку пристроить, чтоб до утра посторожил кто, а я в город отпросилась. Бежать мне надо, Добрынюшка…