Уже выходя из зала, не участвуя больше в игре, он на мгновение остановился перед Сурой. Женщина низко опустила голову, смутившись, что находится от него так близко. Он, растерянный, задержал на ней взгляд и затем обернулся к Корпусу.

— Красивая рабыня, — заметил он.

Кернус, поглощенный изучением позиции на игровой доске, не обратил на его слова внимание.

Скорлиус отвернулся и, прихрамывая, оставил комнату.

Я увидел, как Хул, находившийся уже возле Суры, снова со всей возможной нежностью поцеловал её в лоб.

— Иди сюда, дурак! — крикнул ему Кернус. — Я пошел наездником убара к писцу убары, на клетку четыре! Что ты теперь будешь делать?

Хул вернулся к столу и, едва взглянув на доску, передвинул одну из своих фигур.

— Он поставил наездника убара к наезднику убары, на клетку шесть, — в замешательстве произнес Кернус.

— А какой смысл в этом ходе? — спросил Филемон.

— Да никакого! Он сделан наобум, — ответил Кернус. — Это же идиот!

Я начал подсчитывать ходы, и на одиннадцатом Кернус гневно швырнул доску с фигурами со стола. Хул с тем же невозмутимым видом ковылял по залу, бормоча себе под нос слова какой-то бесхитростной песенки и сжимая в своей маленькой ладони желтую деревянную фигуру — Домашний Камень Кернуса.

Ремиус, Хо-Сорл и я завопили от радости. Сура тоже вся сияла.

— Теперь я свободен, — объявил я Кернусу.

Тот, кипя от ярости, посмотрел на меня.

— Ты будешь свободен завтра, — в бешенстве заорал он. — Причем лишь на то время, что тебе понадобится, чтобы встретить смерть на Стадионе Клинков!

Я запрокинул голову и громко расхохотался. Теперь я мог и умереть, но сколь сладка была эта минута отмщения! Я, конечно, не сомневался, что Кернус никогда не освободил бы меня, но мне доставляло громадное удовольствие видеть его, честолюбивого, без маски, униженного и публично выставленного как изменника своему слову.

Ремиус и Хо-Сорл смеялись, когда их, закованных в цепи, уводили из зала.

Кернус посмотрел на Элизабет в оковах, находившуюся в шаге от его мраморного кресла, и бешенство его ещё больше усилилось.

— Уведите эту девку в апартаменты Самоса из Порт-Кара! — завопил он, сжимая кулаки.

Охранники подскочили с места и чуть ли не бегом бросились выполнять его приказание.

Я не мог остановить смех, хотя и был уже изрядно избит; я смеялся даже тогда, когда, закованного, спотыкающегося на каждом шагу, охранники выводили меня из зала Кернуса — этого благородного убара славного города Ар.

Снаружи, словно откуда-то издалека, доносился рев зрителей, заполняющих трибуны Стадиона Клинков.

— Мурмилиус, кажется, снова одержал победу, — заметил Вансиус, охранник из дома Кернуса, надевая мне на голову защитный шлем и запирая его на ключ.

Прорезей для глаз на шлеме не было, и внутрь этого металлического плотно облегающего футляра не пробивался ни единый луч света.

— Интересно будет посмотреть, — сказал он, — как ты вслепую будешь тыкать своим мечом, стараясь угодить в кого-нибудь из твоих противников. Публике это нравится. Это хороший отдых и развлечение между серьезными поединками.

Я не ответил.

— Всем известный Тэрл Кэбот наверняка предпочтет встретить смерть с мечом в руках.

— Сними с меня наручники, и тогда — с мечом я буду или нет — ты получишь ответ, достойный воина.

— Наручники с тебя снимут, — заверил меня Вансиус, — но только когда ты будешь уже на арене.

— А если я откажусь драться? — спросил я.

— Думаю, плети и раскаленное железо помогут тебе принять правильное решение.

— Сомневаюсь.

— Тогда, может, тебя приободрит известие о том, рассмеялся он, — что твоими противниками будут лучшие меченосцы таурентинов?

— И тоже в слепых шлемах?

Он снова рассмеялся.

— Так будет только казаться публике, — ответил он. — А на самом деле в их шлемах есть отверстия у глаз. Они смогут тебя видеть, а вот ты их — нет.

— Это действительно будет очень смешно, — согласился я.

— Конечно, — подтвердил он.

— И благородный Кернус, естественно, не откажет себе в удовольствии посмеяться вместе с остальными? — поинтересовался я.