— Возможно, Нисодемус немного чересчур восторжен, — ответил на это Гердер, — но сердце у него на месте.

— А как насчет головы?

— Послушай, — сказал Гердер. — Мы достаточно хорошо знаем друг друга. И понимаем друг друга с полуслова, не так ли?

— Да, но при чем здесь это?

— А вот при чем. — Еще немного, и в голосе Гердера зазвучала бы угроза. — Я не мешаю тебе заботиться, так сказать, о физическом благополучии номов, а уж ты доверь мне заботу об их душевном благополучии. Это будет справедливо, не правда ли?

С тем они и отправились в путь. Прощание, последние напутствия, распоряжения и сотня мелких стычек — на то они и номы — не заслуживают подробного описания.

Итак, Масклин, Гердер и Ангало отправились в путь.

Казалось, жизнь в каменоломне возвращается в привычную колею. Грузовик больше не появлялся. Тем не менее Доркас отрядил двух своих самых проворных помощников к проволочной ограде, велев им на всякий случай насыпать земли в ржавый замок. Кроме того, команда номов получила задание покрепче обмотать ворота проволокой.

— Конечно, если люди настроены решительно, это будет им не ахти какая преграда, — признал Доркас.

Совет, вернее, то, что от него осталось, собрался на очередное заседание. Услышав предложение Доркаса, все с умным видом закивали, хотя, честно говоря, никто из присутствующих не разбирался в технике и не проявлял к ней особого интереса.

Грузовик появился в середине дня. Об этом стало известно от двух дежуривших у ворот номов. Повозившись с замком и подергав за проволоку, водитель развернулся и уехал.

— Он что-то говорил, — рассказал Сакко.

— Точно. Сакко слышал, — поддакнула Нути из отдела Детской Одежды.

Это была пухленькая молодая особа, которая не стеснялась ходить в брюках, неплохо разбиралась в технике и сама вызвалась стоять у ворот, вместо того чтобы сидеть дома и учиться стряпать. В каменоломне и впрямь многое переменилось.

— Я слышал, как он произнес какие-то слова, — повторил Сакко, опасаясь, что сообщение Нути не произвело должного впечатления.

— Совершенно верно, — поддакнула девушка. — Мы оба слышали. Правда, Сакко?

— И что же это были за слова? — поинтересовался Доркас. «За что мне все это? — подумал он про себя. — В моем-то возрасте… Сидеть бы мне сейчас в мастерской и изобретать радио».

— Он сказал так… — Сакко набрал в легкие побольше воздуха, выпучил глаза и, подражая человеческому голосу, басовито завыл: — «Ччеоооорррртттовыыыдддеееетттиии!»

Доркас повернулся к остальным номам.

— Есть какие-нибудь соображения? — спросил он. — Кажется, это должно что-то означать… Эх, если бы мы могли понимать человеческий язык…

— Тот, что приезжал на грузовике, наверняка форменный тупица, — сказала Нути. — Он пытался проникнуть внутрь.

— Значит, он еще вернется, — с мрачным видом покачал головой Доркас. — Ну ладно. Вы молодцы. Возвращайтесь на свой пост. Спасибо.

Доркас посмотрел вслед Сакко и Нути, которые шли взявшись за руки, и побрел в сторону старой конторы.

«Шесть раз на моем веку наступали Рождественские ярмарки, — размышлял он. — Стало быть, я прожил целых шесть — как бишь их называют? — лет. А может быть, и на один год больше, ведь, живя здесь, трудно быть в чем-либо уверенным. Здесь не вывешивают объявлений, из которых можно было бы понять что к чему, и отопление работает все хуже и хуже. Семь лет. В этом возрасте ному пора уже научиться не принимать ничего близко к сердцу. Но я живу в этом проклятом месте, где нет даже сколько-нибудь приличных стен, где вода по утрам замерзает и превращается в стекло, где вентиляция и отопительная система никуда не годятся. Конечно, — попытался взять себя в руки Доркас, — как ученый я нахожу эти явления исключительно интересными. Просто было бы намного приятнее наблюдать эти исключительно интересные явления, сидя в каком-нибудь уютном, чистеньком уголке».

Вот-вот. Вот что ему было необходимо. Многие номы старшего поколения страдали от страха перед жизнью в Снаружном мире, но не любили об этом говорить. В каменоломне с ее прочными скалистыми стенами было не так уж и плохо. Если не слишком часто смотреть вверх и в ту сторону, откуда открывается вид на бескрайние дали, можно даже почти убедить себя, будто находишься в старом добром Магазине. Тем не менее большинство пожилых номов предпочитали отсиживаться в сараях или в уютной темноте подвалов. Это давало возможность избавиться от жуткого ощущения, будто ты выставлен напоказ, будто небо смотрит на тебя.

Впрочем, детей эта новая жизнь вполне устраивала. Ничего иного они, в сущности, и не знали. Возможно, кто-то из них смутно помнил Магазин, но их сердцу это уже ничего не говорило. Снаружный мир стал их домом. Они к нему привыкли. А юноши… Знай себе ходят на охоту или по ягоды… Что ж, для них самое главное — пощеголять отвагой друг перед другом. И перед девушками.

«Разумеется, — продолжал размышлять Доркас, — как ученому и как рационально мыслящему ному мне ясно, что наше предназначение не сводится к тому, чтобы все время отсиживаться под полом. Но как ном, проживший на свете семь лет или около того и позволяющий себе порой поворчать по-стариковски, я вынужден признать, что чувствовал бы себя гораздо более уютно, если бы, как в старые добрые времена, вокруг висели объявления. Например: „Потрясающе низкие цены“ или хотя бы такое немудреное, как: „С завтрашнего дня начинается грандиозная распродажа“. Это никому не помешало бы, а у меня на сердце, я уверен, стало бы намного веселее. Хотя, конечно, с точки зрения рационального восприятия это выглядит сущей чепухой. Точно так же, как и Арнольд Лимитед (осн. 1905), — печально думал Доркас — Я уверен, что он не существует в том смысле, как мне внушали в младенчестве. Но когда на стенах можно было увидеть надписи вроде: „Если вы не можете найти то, что вам требуется, спросите…“ — невольно возникало ощущение, что все в порядке. Впрочем, это совершенно неподобающие мысли для рационально мыслящего нома».