Над портом носились чайки. Пахло гнилой рыбой.

Капер стал на рейде.

Почти сразу же борт к борту к нему остановился сторожевой катер, спустивший шлюпку, направившуюся к нашему трапу.

Шлюпка, которую двигали по волнам восемь гребцов, доставила на наше судно офицера флота Его Величества. Тот переговорил с капитаном и вызвал всех, находящихся на борту, на палубу.

Бурча и чертыхаясь, команда и пассажиры выстроились в носовой части капера.

Пройдя наш неровный, настороженный строй, человек с катера задержался взглядом на мне, но ничего не сказал. Все это было, по меньшей мере, неприятно. Все напряженно ждали, что же будет дальше.

Офицер с катера, молодой человек лет двадцати пяти – тридцати, неожиданно взял на себя обязанности лоцмана и, заняв место капитана, повел капер в гавань. Катер держался рядом. Он был неплохо вооружен для своих размеров, – шесть пушек выразительно скалились с его бортов.

Пока мы пробирались меж стоящих в гавани кораблей, вечер превратился в ночь. Стало еще холоднее.

Наконец мы добрались до места, куда счел нужным привести корабль свалившийся на нашу голову непрошеный лоцман. Он же приказал погрузить мои вещи в шлюпку и предложил мне проследовать туда же.

Это еще по какому праву?

– Кто Вы такой, милостивый государь? – поинтересовалась я. – И почему Вы так любезны, что оказываете мне особое внимание?

– Вы можете догадаться об этом по моему мундиру, сударыня, я офицер английского флота, – равнодушно-вежливо ответствовал он.

По мундиру, разумеется, можно догадаться практически обо всем, вплоть до того, что кушал утром его владелец… Как это я сама не догадалась…

– Но неужели это обычно так делается? Неужели офицеры английского флота предоставляют себя в распоряжение соотечественниц, прибывающих в какую-нибудь гавань Великобритании, и простирают свою любезность до того, что доставляют их на берег? – не унималась я, непонятливая.

– Да, миледи, но это обычно делается не из любезности, а из предосторожности: во время войны иностранцев доставляют в отведенную для них гостиницу, где они остаются под надзором до тех пор, пока о них не соберут самых точных сведений.

Очень похоже на откровенную ложь, хотя придраться не к чему. А почему он назвал меня миледи? Из любезности?

– Но я не иностранка, милостивый государь. Меня зовут леди Кларик, и эта мера… – сообщила я ему.

– Эта мера – общая для всех, миледи, и Вы напрасно будете настаивать, чтобы для Вас было сделано исключение.

Да, вот положение… Сбежать некуда, придется пока подчиниться. з – В таком случае я последую за Вами, милостивый государь.

Я позволила офицеру свести меня по трапу в шлюпку и усадить на расстеленный на корме плащ.

– Гребите! – скомандовал офицер матросам.

Шлюпка понеслась к берегу. Там уже стояла карета. Офицер первым вышел на набережную и подал мне руку.

– Эта карета подана нам? – цасторожилась я.

– Да, сударыня.

– Разве гостиница так далеко?

– На другом конце города.

А четверо из гребцов тоже вышли на берег.

– Едемте.

Карета повезла нас прочь от набережной. Покачивались, словно махая нам вслед, сигнальные фонари на мачтах.

Офицер застыл напротив меня с непроницаемым лицом. Ничего не выражали впалые голубые глаза, плотно сжатый рот, выступающий подбородок. Даже редкие каштановые волосы на покатом лбу умудрялись ничего не выражать. Лишь воинственно торчащая бородка заявляла: я при исполнении.

Время шло, а гостиница не появлялась. Выглянув из окна кареты, я увидела, что домов вокруг не было и в помине, лишь черные деревья окружали дорогу.

– Однако, мы уже за городом! – сообщила я офицеру.

Офицер никак не отреагировал.

– Я не поеду дальше, если Вы не скажете, куда Вы меня везете. Предупреждаю Вас, милостивый государь!

Офицер по-прежнему молчал.

– О, это уже слишком! – воскликнула я. – Помогите! Помогите!

Желающих спасти меня почему-то не нашлось. Лишь карета понеслась еще быстрее.

Испепелив невозмутимого офицера взглядом, я попыталась открыть дверь кареты.

– Берегитесь, сударыня, – заметил мой спутник. – Вы расшибетесь насмерть.

Это в мои планы пока не входило, пришлось вернуться на место. О-о, дьявол, злость забурлила внутри меня, а нет ничего хуже бессильной злобы, она отнимает способность здраво рассуждать и быстро Принимать правильные решения. Офицер немного ожил и с удивлением наклонился, рассматривая мре лицо. Наверное, никогда не видел сильного проявления эмоций на лицах своих подопечных. Это меня отрезвило. Ладно, от ярости перейдем к кротости.

Жалостливым-жалостливым голосом я пролепетала:

– Скажите мне, ради бога, кому именно – Вам, Вашему правительству или какому-нибудь врагу – я должна приписать учиняемое надо мной насилие?