– Значит, пройти не всем удается? – спрашиваю я.

Она качает головой:

– Не всем хватает отваги. – Она бросает взгляд на Рози. – Понятно, испытать все придется только одной из вас. Потом она сможет поделиться своей кровью с подружкой.

– Вы же говорили, этот ваш Народ такого не одобряет?

– О, они умеют отличить дар от кражи.

Мы еще немного сидим молча: мисс Люсинда с Рози покуривают, а я размышляю.

– Зачем мы к вам пришли, я знаю, – говорю я, прощаясь, – но зачем вы нам помогаете? Насколько я понимаю, вы сами из Народа или из близких родственников. Мы могли бы напиться и вашей крови, как вы сами нас научили.

– Могли бы? – Ее голос меняется, теперь он низкий и угрожающий, и темные глаза наливаются тьмой.

Я слышу стеклянный перезвон и понимаю, что ветер снова встряхивает бутылочное дерево.

– Конечно, мы бы не стали, – поспешно добавляю я, – просто я удивилась…

Ее взгляд упирается в меня, и в нем по-прежнему стоит тьма.

– Приходят время от времени люди, – говорит она, – о чем-нибудь просят. Кому зелье, кому наговор. Была как-то девчушка, которой позарез понадобилось летать как птица. Но по большей части, оттого что я им помогу, мир не станет интереснее. Даже наоборот, пожалуй. Но ты, девонька, – она сверлит меня взглядом, – с тобой другое дело.

– Почему «другое»?

– В тебе свет, – объясняет она, – темный свет такой силы, что уму больно долго смотреть на него. Этот свет говорит, что ты могла бы заново расшевелить мир, если кто подтолкнет тебя в нужную сторону.

Она поднимает руку, не дав ни мне, ни Рози вставить слово.

– Помню, помню, что я говорила, – продолжает она. – Как я люблю простую жизнь и все такое. Но есть два вида сложностей: одни мы сами на себя навлекаем, и они совсем не так уж забавны, а другие нам приносит мир. От таких чувствуешь себя отчаянным и живым, когда пытаешься сложить из них целое.

– Коль у вас такое настроение, – предлагаю я, – почему бы вам не уделить мне глоточек своей крови и не посмотреть, каким интересным я сделаю для вас мир?

Она качает головой:

– Не думай, что мне это не приходило в голову. Беда в том, что не все бы одобрили дела, которые ты можешь натворить. Не хочу, чтоб они потом обернулись против меня – раз я сама все затеяла, понимаешь? Родственники не особенно любят, когда кто-то замешивает кашу вроде той, какую ты меня просишь заварить, а кому это нужно, чтобы столько могущественного Народа разом обернулось против него? Я-то знаю, видала, как оно бывает.

Она опять затягивается дымком, и я понимаю, что больше нам здесь делать нечего.

– Ну, очень вам обязаны за помощь, – говорю я, спрыгивая с перил.

– Я бы тебе посоветовала быть осторожнее, – говорит нам вслед мисс Люсинда, – да только, если ты послушаешься, все веселье пойдет насмарку.

Ясно, она над нами смеется, но отвечать не стоит. Не знаю, кто она такая, но проклятые бутылки снова дребезжат над нашими головами, а ветра ни черта не чувствуется. Так что я поднимаю на прощание руку и улыбаюсь ей.

– Похоже, нам облегчили работу, – говорю я, пробираясь по тропке обратно к машине.

– Ты что, поверила этой старой перечнице?

– Ты же видела, как она изменилась – на один миг. На нас смотрела морда какого-то зверя. Не говори, что не видела.

– Не знаю, что я там видела, – отзывается Рози, – только мне от всего этого неуютно.

– Не об уюте речь, – говорю я ей, – а о силе и о том, чтобы стать еще сильнее.

Но Рози только плечами пожимает.

Знаю я, что она думает. У нас нет причин верить старухе. Она ничего нам не должна. Но я чувствую: она не соврала. Она и вправду надеется, что мы с Рози натворим дел.

Я вспоминаю парней-псов, отогнавших нас от добычи, и знаю, что больше подобного не допущу. Но сперва мне нужна сила. Надо стать сильнее их, черт меня побери.

Этой ночью на охоте мы осторожничаем. Мне вовсе не хочется снова налететь на собакоголовых, пока мы не готовы к встрече.

Мы с Рози поговорили насчет зелья, прописанного мисс Люсиндой, но его приготовление – это изрядный труд, а мы с ней всегда предпочитали способы полегче и погрязнее. Так что, перебравшись через границу, мы ищем совсем особенный след – смесь запахов зверя и человека. Так пахло от тех парней-псов, только мы надеемся вспугнуть дичь помельче. И не такую свирепую.

В ту ночь дело не задалось, и то же самое можно сказать про всю следующую неделю, но возиться со сбором ингредиентов для старухиной микстуры я пока не собираюсь. Целыми днями околачиваюсь у дома, где прежде жила сестрица, и, видно, теряю осторожность, потому что ее подружки пару раз меня примечают. Одна даже тащится за мной в магазинчик, но сбить ее со следа легче легкого.

По вечерам, перед охотой, я захожу поглядеть и на саму сестричку. Однажды даже стою над ней, спящей, и думаю, что бы она делала, если б я вытащила у нее из-под головы подушку да прижала к лицу. Нажать посильнее и держать, пока обломки, что от нее остались, вовсе не перестанут шевелиться.