– Ну, хоть на что-то оно сгодилось, – говорю я.

Тоби бросает на меня странный взгляд. По-моему, он хочет что-то сказать, но, передумав, просто расправляет плечи и предлагает двигаться дальше.

– Веди, – говорю я ему, и мы лезем дальше. Не скажу точно, сколько проходит времени, и как далеко мы продвинулись, тоже не знаю, потому что занята только тем, чтобы переставлять руки и ноги, дюйм за дюймом подтягиваясь кверху. Поэтому, когда Тоби останавливается, я врезаюсь макушкой ему в корму.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Смотри… – Он указывает вверх.

Я перехватываю руку и изгибаюсь, заглядывая вверх сбоку от него. Просто не верится, что мы почти у цели, а я и не заметила. Вершина дерева не больше чем в десяти футах над нами. Над ней – небо, такое синее, что глаза слезятся. Но поразительнее всего верхние ветви – совсем тоненькие, конечно. На них тоже трудно смотреть, так сияют они янтарным светом, в котором проскальзывают витые нити золота и бирюзы, вспыхивают рубиновые и изумрудные искры.

Стоит мне остановить на них взгляд, и голову наполняет пение. Усталость будто рукой снимает. Это не человеческие голоса. Не могу представить, какое горло издает подобные звуки. Но это именно пение. Волна небесных звуков, которые показались бы слащавыми в каком-нибудь фильме, но здесь вызывают у меня невыразимый трепет и смирение.

Приходится отвести взгляд. Голоса медленно стихают, отдаваясь гулом в глубине грудной клетки. Я снова поднимаю голову, чтобы улыбнуться Тоби.

– Добрались все-таки! – говорю я.

Он тоже улыбается, но потом показывает мне на ближайшие к нам ветви. Ствол здесь толщиной не более полуфута, и прямо над головой Тоби его обвивает клубок лиан, из которых торчат веточки – не больше нескольких дюймов в поперечнике. А над ними, на самой вершине, полдюжины тех поющих и сияющих прутиков.

– Досюда добрались, – соглашается Тоби, – но дальше…

– Не сдаваться же теперь, – говорю я, – давай-ка поменяемся местами.

С большой опаской он спускается ко мне, а я пробираюсь на его место. Пробую ближайшую ветку, но она угрожающе сгибается еще прежде, чем я переношу на нее весь свой вес.

Поднимаю взгляд к сверкающей вершине. Хор голосов заполняет голову. Мне кажется, еще немного, и я разберу слова. Слова языка, знакомого когда-то, но давно забытого. Они будят во мне гулкое эхо, и что я в этот момент чувствую, не берусь передать. Нет на свете таких слов. Я знаю только одно: это волшебство. Глубокое и древнее волшебство, и мне дано испытать его и запомнить навсегда. Чудо, которое никогда не канет в те черные дыры, что разъедают другие куски моей жизни.

Пение растет, ширится, и наконец мне приходится снова отвернуть голову. Но теперь я твердо решила добраться до вершины. Каким образом – не знаю. Я так и не выпустила из пальцев согнувшуюся под моей рукой ветку.

Тут тоже нужно волшебство, догадываюсь я, а во мне его нет. Остается надеяться на удачу.

Мне вспоминается, как однажды я расспрашивала Джо, как это Народ ест мясо, если он в таком тесном родстве с животными – не так, как мы с вами, – просто потому, что тоже млекопитающие, а в настоящем родстве – одна семья.

«Всем нужна пища, – сказал он мне тогда, – волку, пуме и орлу не меньше, чем кролику, оленю или форели. Даже деревья и травы не могут существовать, не отнимая чужие жизни. Природа вовсе не добра и не справедлива. Но именно потому, что нам приходится жить в этом мире друг с другом, жестокости нет ни оправдания, ни прощения. И когда берешь что-то, щедро дарованное тебе другими, благослови их дар, прими его с почтением, воздай ему должное. Всегда проси, прежде чем взять, благодари, принимая.

Я обнимаю руками ствол и, закрыв глаза, прижимаюсь щекой к шершавой коре.

– О дерево, – тихонько прошу я, – не знаю, заслужила ли я, но Тоби наверняка заслужил. Я возьму только два тоненьких прутика, и все. Надеюсь, это можно. Мы не сделаем ничего плохого. Мы хотим только починить с их помощью то, что в нас поломалось.

Я гляжу вверх, и хор снова наполняет меня, но в пении не слышится перемены. Ни «да», ни «нет». Единственной ответ, который доносят до меня эти голоса, – что чудо и красота есть везде и всюду.

Закусив губу, я медленно вытягиваюсь во весь рост, опираюсь ногами на клубок ветвей у самого ствола. Поймав кончиками пальцев ветку высоко над головой, осторожно подтягиваю ее к себе. Она подается, и я потихоньку сдвигаю руку выше, нащупываю развилку и нагибаю к себе верхушку. Все идет отлично, и сияющие ветви уже над самым лицом, но тут рука соскальзывает, и ствол со свистом распрямляется.

Я чуть не теряю равновесие. Не задумываясь, делаю как раз то, что следует. Не размахиваю руками в воздухе, пытаясь удержаться, а быстро приседаю и крепко цепляюсь руками за лианы у ног.