— Мне кажется, вы обратились не по адресу, — жестко проговорил я, настолько жестко, что запершило в горле. Тем более, что в напускную жесткость я добавил солидную дозу обиды. За кого, дескать, вы меня принимаете? Советую, мол, все ваши вопросы задать Павлу. Он ответит, обязательно ответит, могу дать гарантию… — Что же касается меня, то вы нанесли мне незаслуженную обиду. Ни с бандитами, ни с рэкетирами, тем более с проститутками я не общался, и общаться не намерен… Прошу иметь это в виду на будущее… Если нам доведется вместе перекуривать…

Короче, отделал дамочку «под орех», но без грубого единого слова.

Повернулся и заковылял прочь. В коридоре не удержался и оглянулся. Нефедова стояла, приоткрыв рот и вытаращив глаза. Классическая гримаса недоумка… Интересно, что она скажет пославшему ее вору в законе, которого, похоже, прикрывает? Если, конечно, Нефедова работает на него.

В больнице минуты растягиваются до уровня часов, часы так же плавно переходят в сутки, постоянная боль и неуверенность в завтрашнем дне способствуют лениво текущему времени.

Делать нечего, читать надоело, беседовать с соседями тошно, да и не о чем. Где, что и почему болит — лучше не вспоминать.

Однако нигде так не откровенничают, как в больничных палатах. Будто пытаются разговорами заглушить боль и тревогу за свое будущее. А она, эта вечная тревога, дает знать о себе и в большом и в малом. Обедаешь — не последний ли в жизни этот обед? Куришь — доведется ли еще разок побаловаться ароматным дымком?

В больнице люди, волей или неволей, всегда и во всем прислушиваются к своему организму. Не повысилось ли, не дай Бог, давление? Не подскочила ли температура? Ровно бьется сердце или — с перебоями?

Чуткий организм немедленно реагирует на излишнюю заботу. То внезапно заболит спина — почки разыгрались. То заколет в сердце. То становится трудно дышать. Не забыть сказать врачу о тревожных симптомах!

Короче говоря, лечение дома — одно, в больнице — совсем другое. Не зря мудрая моя мать ни за что не хотела ложиться в стационар и отца не пускала…

Меня спасало от мыслей о болезнях — настоящих и мнимых — стремление поскорей «раскрыть» сопалатников, выявить их внутреннее содержание, подстеречь момент, когда они невзначай раскроются.

Но постоянное напряжение приводило к головным болям. Приходилось выпрашивать у дежурных сестер анальгин. Расслабляться ни в коем случае нельзя — каждое произнесенное в палате слово, каждый взгляд могли иметь второй, третий смысл…

Фарид лечился от язв на ногах. Петро — от болей в спине. Серега — тоже от каких-то болей.

Пока что операция грозила Алексею Федоровичу. У остальных, исключая меня и Фарида, она, если и состоится, то в далеком 6удущем.

Судя по немногословным указаниям лечащего врача. Фариду, по-моему, хирургия вообще не угрожает. Язвы ножом не лечат.

Ходить парню трудно, но он делает вид, что все это чепуха, недостойная настоящего мужчины! Когда Гену вызывают на перевязки или в ординаторскую, или он захочет в туалет, Фарид внешне легко с неизменной улыбкой на пухлых розовых губах поднимает безногого, переносит на каталку и торжественно везет по коридорному «проспекту».

Еще и шутит при этом:

— Персональный дядька у тебя! Как у царевича-королевича, да?

А в глазах, спрятанная за напускным весельем, колышется боль…

— Нельзя же ему поднимать тяжести? — однажды возмутился я, когда Фарид повез Гену в туалет. — Где сестры, санитарки?

Алексей Федорович по обыкновению презрительно плюнул мимо специально подставленной плевательницы.

— Наивен ты, батя, не по возрасту. Будто ощипанный петух, мечтающий закукарекать… Сколь платят санитаркам, ведомо?… То-то и оно. Выносить утки и судна с дерьмом, возить калек-идиотов туда-сюда, высаживать, с унитаза снимать — кому хочется задарма?

Предположим, я наивен. Сам знаю — живу старыми обычаями, заполненными человеколюбием и презрением к деньгам… Но Гена — представитель нового поколения, культурный человек — он-то должен понимать несуразность такого положения! Почему не протестует, не требует от администрации больницы предоставления инвалиду положенных по закону услуг?

Слава Богу, бухгалтер не слышит моего возмущения, не фыркает презрительно. У любого человека имеется самолюбие — у одного больше, у другого меньше. Наживать болезненные синяки на своём, не собираюсь.

Кроме того, по сердцу больно царапнула фраза о калеках — идиотах. Надо бы промолчать, дать возможность куряке выговориться до конца. Не стерпел.

— Почему вы считаете Гену идиотом? Лично мне кажется, что он — умный, толковый парень, придавленный своим несчастьем…

— Когда кажется, креститься нужно, — назидательно покачал корявым пальцем Алексей Федорович. Будто ввернул в сознание недоумка длинный болт с сорванной резьбой. — Умный, говоришь, толковый? Беда с вами, с интеллигентами, чистая беда… Правильно толкую, Петро, или ошибаюсь?