По коридору прошла Галина. Бросила взгляд на двух мужиков, многозначительно улыбнулась… Кому? Или сразу обоим? И что предосудительного в том, что женщина улыбается мужчинам? Может быть, просто издевается над их немощью!… А может быть…

Фарид опустился на свою постель, морщась, погладил больные ноги.

Мне припомнилась характеристика, данная Гошевым вору в законе. Жестокий, садист, палач, для которого истязание жертв — наслаждение. Это определение удивительно подходит Алексею Федоровичу и «такелажнику». Гена — отпадает. Фарид — добрый и отзывчивый человек. Трифонов еще не раскрыт — он только и делает, что читает! А внешность, как правильно заметил Николай, бывает обманчива…

Итак, Алексей Федорович и Петро?…

Быстро темнело. За слезливым окном по небу ползли черные тучи, важно, не торопясь, задевая друг друга крутыми боками. Изредка поливали землю короткими дождями. Вдали, на горизонте, посверкивали молнии, и глухо рокотал гром.

В палату вошла Мариам с динамиком в руках. Поднялась на цыпочки, повесила его на вбитый гвоздь. Попыталась включить в розетку — не вышло. Оказалось, что шнур короток…

— Фарид, помоги, пожалуйста!

Парень подскочил, снял динамик с гвоздя.

— Клещи и молоток есть?

Мариам развела руками. Откуда в больнице инструмент? Ланцеты, ножницы, пинцеты, скальпели — ради Бога, а клещей с молотками отродясь не было.

— Понятно… Ладно, обойдемся!

Парень посмеялся, ухватил шляпку гвоздя пальцами, поднатужился и… вытащил его… Вот это силушка! Приставил гвоздь к новому месту, приложил к шляпке ножку стула… Раз! Удар кулаком — гвоздь вбит!

— Силен, джигит, — позавидовал куряка. — Вот так и человека прибьешь одним ударом… Признайся, доводилось, а?

— Нет… Никогда не убивал и не убью! Как можно живое существо, а?

— Разное бывает в жизни, — задумчиво прокомментировал ответ Фарида Алексей Федорович. — Я вот тоже, наверно, не смог бы…

Казалось, что могло быть необычного в этом кратком диалоге? Но он почему-то крепко засел в моей памяти…

— Во время мертвого часа и врачебных обходов радио не включать! — строго приказала медсестра и вышла из палаты.

Фарид, будто привязанный к ней, тоже исчез.

— Отправились трахаться, — презрительно фыркнул Алексей Федорович, вытаскивая из тайника, о существовании которого знают все, начиная от санитарки и кончая начальником отделения, очередную сигарету. — Был бы я не на костылях, обязательно прознал бы, как устраиваются молодые. Бедной Мариамке и раздеться-то нельзя — вдруг позовут больные. Или — дежурный врач… А заниматься любовью в одежде, все одно, что жевать конфету в обертке. Никакого тебе удовольствия — одно расстройство…

— Да, это тебе не вира-майна, — подтвердил появившийся Петро. — Шуруй и оглядывайся.

Бледный, лицо потное — нелегко далась ему прогулка в туалет. Похоже, он не врубился в суть высказываний соседа — подтвердил по привычке.

— У нас на стройке был интересный случай…

А где Трифонов? Жаль, бедро мешает — прогуляться бы, выяснить, по какой надобности задержался водитель грузовика с лошадиным лицом.

Впервые во мне шевельнулось противное чувство жалости к себе. И негодование в адрес Николая. Использует Гошев больного человека в своих целях, заставляет напрягаться, следить, анализировать… До чего же это бессовестно и мерзко!

То, что я сам дал согласие, мало того — настоял, успело забыться…

А по палате разноцветным мячиком запрыгала беседа о любовных приключениях некоего прораба то с нормировщицей, то с бригадиршей. С сексуальными подробностями и слюнявыми деталями. Гена отвернулся, сделал вид' — заснул. Стыдлив калека не по-мужски, не мужик — красная девица из русских народных сказок.

Зато куряка — в восторге. Фыркает, вытирает ладонью мокрый рот. Время от времени подбрасывает рассказчику острые камушки наспех придуманных деталей. Тот охотно подхватывает их и вплетает в свое, кажущееся ему довольно остроумным, повествование. Оба хохочут.

Мне не до любовных сюсюканий, и не до поз, которые принимают находчивые любовники. Адски болит воспаленный шов, кружится голова… Прошел день лечения, но ни уколы, ни перевязки, ни ковыряние в ране на температуру не подействовали — зашкалилась, она на отметке тридцать восемь. В полусне мелькают обрывки безумных видений…… Куряка, отбросив костыли, толкает какую-то древнюю старушку под колеса электрички. При этом он злобно орет, отталкивая безногого, который пытается спасти бабушку… «Отправляйся к своим омам-амперам, не мешай мне дело делать».

Старушка падает на колени, молит о пощаде… Электричка уже рядом, гудит, ревет в полный машинный голос…

… Веснушчатый доктор толкает каталку. В ней — две пары ног: отрезанные, в сгустках крови — Генины, и, покрытые язвами, залитые гноем — Фарида. Везет ужасный груз и похваляется: оформился на полставки санитаром, чьи еще ноги доставить к унитазу?

… Петро, подцепив огромным крюком мое ноющее бедро, кричит куда-то в потолок: «Вира!» Крюк пробил нарыв, из разреза сочится что-то бело-красное… Нужно срочно звать на помощь… Просить «такелажника» вытащить крюк!!! Но из горла — хрипы!