Было раннее утро, солнце еще только предвещало о своем появлении. Она сыграла несколько тактов из фрагмента «Женитьбы Фигаро», переложенной для виолончели и очень любимой публикой. Но сегодня это показалось ей неинтересным.

Потом она взялась за «Гнездышко любви». Никаких чувств. Пока наконец она не исполнила начальные такты простой вещицы под названием «Вальс лебедей», написанной для нее одним композитором и поклонником. Тут ей удалось забыться. Долгое до, гладкое ля. И соль, от которого сердце у нее воспарило. Она потеряла время, но нашла спасение.

— Мне послышалось, будто ты говорила, что собираешься позаниматься?

Мысли ее замерли, возможность успокоиться ускользнула. Вчерашний вечер навалился на нее, и руки похолодели на полпути к струнам.

Софи взглянула на дверь. Вошел Генри.

Собака, которую Софи подобрала, лежала свернувшись на диване, состояние ее улучшалось с каждым днем. Они дали объявление, что найдена собака, но пока никто за ней не пришел. Софи радовалась и злилась на свою радость. Не хватает ей еще привязаться к этой собаке. Ведь она уедет, как только получит аванс.

Но что же будет с домом? Сможет ли она теперь от него отказаться? Сможет ли отбросить единственное, на что полагалась, чтобы держаться подальше от мужских махинаций? Сможет ли жить, зная, что дом больше не ждет ее?

— Я и занимаюсь, — многозначительно проговорила она. И чтобы доказать это, она снова заиграла, наполнив комнату звуками.

Генри держал в руке чашку с кофе. На нем был черный атласный смокинг и брюки из тонкой серой фланели, на шее белый кашемировый галстук.

— Нет, ты музицируешь.

— Музицировать, заниматься — какая разница?

— Ты лучше меня знаешь какая. Заниматься означает отрабатывать технику, овладевать вещью по частям. Проигрывать гаммы, — добавил он язвительно.

Софи издала какой-то нечленораздельный звук и заиграла прелюдию к другой излюбленной публикой пьесе, под названием «Цирк любви». Дыхание ее участилось от чувствительных начальных пассажей, исполняемых только на струнах соль и до, и душу ее наполнили сила и страсть.

— Терпеть не могу гаммы! — скривилась она, вздохнув и продлевая звук.

— Естественно, никто их не любит, но заниматься приводится всем.

Она продолжала «Цирк», как если бы Генри не сказал ни слова; мысли ее были далеко, она наслаждалась андантино, его удивительным тактом и ритмом. Ей доставляли удовольствие синкопированные ритмы.

— Я отрабатываю технику, находя новые платья и сочетая их с замечательными ювелирными изделиями. Мы оба знаем, что хочет видеть моя публика.

Она прикусила губу, сосредоточилась, готовясь к ритардандо в последнем таете, пальцы ее скользнули вверх, к высокому си-бемоль и соль, прежде чем ударить по превосходному, точно птичья трель, фа-диез.

Закончив, она отложила в сторону смычок широким жестом, чувствуя себя довольной и победившей. Эта пьеса прекрасно подходила к ее выступлению. Красивая и понятная. Трюк состоял в том, чтобы найти вещицы, которые публика может напевать после концерта, — вещицы, которые останутся у слушателей в голове. Для этого она включила в репертуар большое количество фрагментов из опер в переложении для виолончели, освоив совершенно новый способ исполнения.

По большей части трудные концертные произведения, на которых она выросла, ценились за свою сложность и изощренность, и, как правило, напевать эти вещи было невозможно. За исключением баховских сюит для виолончели. Они трудны, да, сложны и изощренны, это так. Но по-настоящему талантливый виолончелист способен очаровать любую публику любым произведением, если он в состоянии сотворить магию.

Когда-то она думала, что в состоянии творить магию своей виолончелью. Когда-то она думала, что рождена, чтобы исполнять Баха. Теперь она творила магию с помощью драгоценностей и туалетов.

— Я думаю, что на свое следующее выступление я надену тиару.

— Тиару? — громко переспросил Генри.

От этого громкого звука собака, спящая на парчовом диване, подняла голову.

— Тихо, милая, все в порядке. Просто дядя Генри громко говорит.

Собака постучала хвостом по подушкам и снова улеглась, свернувшись клубком.

— Да, тиару с бриллиантами.

— Мы размышляем о туалетах? — спросила, входя в комнату, Диндра. Она тоже держала в руке чашку с кофе, ее шлепанцы со страусовыми перьями гармонировали с пеньюаром, тоже отделанным страусовыми перьями.

— Доброе утро, — улыбнулась Софи. Диндра отпила кофе и со звяканьем поставила чашку на блюдце, ее обшитые перьями рукава опустились на запястья.

— Доброе утро, мои дорогие.

— Софи хочет тиару, — заявил Генри.

— Прекрасная мысль, — согласилась Диндра и снова отпила кофе.