— Ни о чем, — буркнула ома, поправляя юбки, чтобы было чем занять руки. — Просто я как-то раз оказалась в тех местах.

— Господи! Когда же это? — Он отодвинулся.

— Перед отъездом в Европу, — беспечно ответила она. Хотя никакой беспечности не ощущала. Если бы он тогда оказался один, ее жизнь сложилась бы совсем иначе.

— Я всегда удивлялся, почему вы не простились. Эти слова удивили ее, потому что она пошла к нему вовсе не затем, чтобы проститься. Отправляясь к нему, она еще не знала, как плохо все обернется.

Но он вдруг широко улыбнулся, от чего стал невероятно похож на напроказившего мальчишку. Софи видела, что он чем-то страшно доволен, но не знала причины.

— Я знал, что сильно ошибся в вас, — удовлетворенно произнес он.

Радость его была заразительна. И тот ночной визит вдруг канул в прошлое. Софи передалась его радость, и она почувствовала, как старая связь снова возникла между ними. И прежде чем она успела сообразить, что делает, она бросила в него горсткой снега.

Улыбка сошла с его лица, сменившись сосредоточенным выражением.

— Сейчас я вас поцелую, Софи. — «Скажи ему „нет“. Уходи. Беги со всех ног!» Она вцепилась пальцами в лацканы его пальто, запорошенные снегом.

Поцелуй был нежен и сладок, и сердце у нее воспарило ввысь. Он наслаждался ее губами, он смаковал их. Потом отодвинулся и встретился с ней взглядом.

— Софи.

Твердый, безжалостный, мрачный человек исчез, и теперь сопротивляться ему было гораздо труднее. Но неожиданно она почувствовала себя в безопасности. Она поймала его взгляд, в его темных глазах плескались боль и отчаяние. В этот момент он казался таким ранимым! Она и представить себе не могла, что он может быть таким. Его сила притягивала ее — и отталкивала. Она не желала никому подчиняться, но его отчаяние притягивало ее так, что оттолкнуть его она никогда бы не смогла.

Сердце ее сжалось от чего-то такого, чему она не могла дать определения. Панический страх? Пожалуй. Но скорее нечто совсем другое. Похоже, она готова сдаться. Вопреки всему.

Она очнулась и, посмотрев на него, отвела взгляд. Но он взял ее за подбородок и снова повернул к себе. В его глазах она увидела страсть.

Он не сказал ни слова, он только молча наклонился к ней и прижался к ее губам. И она растерялась. Это было невыносимо. И непонятно. Она понимала только, что хотела его прикосновений, они были ей нужны на каком-то запредельном уровне.

Он застонал, когда она обняла его за шею, и желание его усилилось. Она почувствовала это и наслаждалась этим знанием, и на минуту ей показалось, что они еще могут быть счастливы.

Он распахнул пальто и притянул ее к себе. Она ощутила его жар и силу, когда он провел руками по ее бедрам, прикоснулся к ее груди поверх ткани платья. От этого легкого прикосновения она чуть не потеряла сознание. А потом испугалась и отшатнулась от него.

Грейсон почувствовал в Софи перемену и отодвинулся, чтобы посмотреть на нее. Она увидела его глаза, его до боли дорогое лицо, на котором отражалось это незнакомое отчаяние, никогда не виданное ею прежде, — словно она была нужна ему больше, чем он мог об этом сказать, и словно он хотел ей что-то сказать, но не знал, как выразить это словами.

— Что случилось? — спросила она, погладив его по щеке. В его глазах вспыхнул мрак — резко, яростно, тоскливо. Но он тут же нагнул голову и поцеловал ее ладонь, а потом прижался губами к нежной коже у нее на виске. И все исчезло. Остались только Грейсон и те чувства, которые они оба уже не могли скрывать.

Он хотел отодвинуться, но она притянула его к себе.

— Не уходите, — попросила она.

Он посмотрел на нее.

— Никогда. — И крепко обнял ее. И они забыли о том, что стоят на снегу, что мороз щиплет щеки и холодит тело, им казалось, что наступила весна, в ветвях поют птицы, а ноги утопают в зеленой траве.

Наконец Грейсон оторвался от нее, но лишь для того, чтобы с нежностью, от которой у нее зашлось сердце, произнести:

— Вы мне нравитесь, Софи Уэнтуорт.

Он поднял ее голову, прижался к ее губам, а потом отодвинулся, вздохнув, взял коробку с продуктами и направился к «Белому лебедю».

Колени у нее ослабели, она смотрела ему вслед, решая, то ли бежать за ним, то ли запустить ему в спину крепким снежком за надменность. Она ему нравится, кто бы мог подумать!

— Ты уже назначил дату?

— И вам доброго утра, — не растерялся Грейсон, входя в кабинет отца в Хоторн-Хаусе на следующий день.

За окнами бушевал буран. Была пятница, почти полдень, утро Грейсон провел в суде. Он пришел сюда, получив от отца приглашение к ленчу.

Брэдфорд проворчал:

— Я обойдусь без твоего сарказма. Хватит с меня Лукаса.

— Значит, вы с ним разговаривали? — удивился Грейсон, располагая свою длинную фигуру в кресле с подголовником, стоящем перед письменным столом отца.