– В стене из Густой Воды можно открыть ворота. Так же, как и в обычной стене. Если, конечно, ты умеешь заклинать Густую Воду, – сказала Хармана и подала знак бывшему наготове матросу.

В руках у матроса Герфегест заметил клетку, накрытую грубым сукном. Почтовый альбатрос. Только зачем он?

– Не забывай, что мы на корабле Пелнов. Если бы эти паруса принадлежали «Жемчужине морей», это было бы излишним, – пояснила Хармана.

Затем она вынула из клетки птицу. На сильной шее альбатроса висел медальон с гербом Гамелинов. Разумеется, не совсем обыкновенный медальон. Она с усилием подбросила птицу в воздух и та, обрадованная нежданной свободой, начала стремительно набирать высоту. Похоже, Густая Вода ничуть не смутила альбатроса – перемахнув через стену Густой Воды, она понеслась туда, где ее ждали руки Артагевда.

– Интересно, скоро ли нам отопрут?

– Отопру я и сама, – усмехнулась Хармана, таинственно сверкнув глазами. – Да вот только, боюсь, без альбатроса нас встретили бы совсем не так, как встречают Хозяев. А так, как того заслуживали бы изменники Пелны.

Хармана была красива и величественна всегда. Но в особенности – в те минуты, когда тайны бытия падали к ее ногам осенними листьями, а стихии были ей послушны, словно охотничья свора.

Стоя на носу корабля, она произносила длинную череду заклинаний, делавших Густую Воду покорной.

Герфегест невольно залюбовался ею. Смертная женщина, повелевающая бессмертными стихиями!

Ее длинные черные одежды пластичными волнами стлались по ветру, словно бы лаская ее совершенное тело. Словно бы нарочно подчеркивая ее стройность, словно были заговоренными – а может, и вправду были? Да, она была привлекательна, но это слово, пожалуй, не годилось. Потому что Хармана была привлекательнее любой смертной женщины, виденной Герфегестом когда-либо.

Целомудрие и порочность, ярость и спокойствие, прямота и уклончивость сочетались в ней самым совершенным образом. Ее душа, ее тело, слившись в том, что звалось смертными «госпожа Хармана Гамелин», воззвали бы к любви даже мертвого. И Герфегест благодарил судьбу за великое откровение, данное ему той странной ночью в Наг-Нараоне, вечным напоминанием о которой сиял на пальце Харманы теперь перстень Конгетларов.

Хармана не смотрела ни на обмирающего от желания Герфегеста, ни на невозмутимого Торвента, ни на поневоле нерадивых моряков, бросивших свои обязанности ради того, чтобы насладиться зрелищем, о котором каждый из них потом будет рассказывать притихшим на коленях внукам. Хозяйка открывает ворота в Дагаат!

Файелант стоял почти впритык к водной преграде. Волнения не было. Ветра – тоже. Лишь тишина, нарушаемая хрустальным голосом Харманы.

«…как я разверзаю очи свои встреч солнцу, так и ты разверзни длани свои встреч мне…»

Герфегест не понимал этих слов. Но их истинное значение вибрировало в каждой частице его тела.

Густая Вода расступилась, точнее даже сказать, расползлась, образовав гладкую сводчатую арку. Путь в Дагаат был открыт – Герфегест увидел в открывшийся просвет скалистую цитадель, на вершине которой реял стяг с двумя черными лебедями. Хармана опустила руки – от них, казалось, все еще исходило неземное свечение – и повернулась к зачарованным матросам.

– Что разинули рты? Править к острову! – скомандовала она буднично и деловито.

А потом окинула зрителей взглядом, исполненным нежности и понимания. Как бы извиняясь за то, что волшебство исчезло.

Почтовый альбатрос заранее оповестил Гамелинов и Лорчей о прибытии желанных гостей.

А потому, когда трофейный корабль Пелнов вошел в гавань, у пристани, где покачивались на волнах приземистые галеры Лорчей и несколько файелантов Гамелинов, Харману и Герфегеста уже ждал Артагевд.

Его красивое, породистое лицо осунулось и приобрело тревожное выражение. От прежнего пламенеющего мыслями о подвигах и славе юнца, с каким пришлось сражаться Герфегесту в Наг-Киннисте, теперь не осталось и следа. Видимо, держать в руках Дом Гамелинов все то время, пока Хозяин и Хозяйка отсутствовали, оказалось непростой задачей. Способной сделать из храброго юноши по-настоящему мужественного воина, не задумывающегося ни о подвигах, ни о славе.

В стороне от Артагевда Герфегест, разглядывавший пристань, заметил коренастого, наголо выбритого человека с мечом и шестопером в особом поясном чехле. Он стоял, широко расставив сильные ноги и подбоченясь. Весь его вид свидетельствовал о том, что этот человек не боится никого и ничего. Даже если небеса упадут на землю, он будет стоять так, среди хрустальных осколков и дотлевающих угольев звезд. И простоит до скончания Вечности.

Это был Хозяин Дома Лорчей. Его звали Перрин.

Лорчи. Грубияны, задиры и тугодумы. На гербах Лорчей – Ледяные Цепи, символ, достойный этого своеобычного Дома.

…Лед греет душу Лорчей.

У Лорчей пламя его…

Эти вырубленные из цельных глыб греоверда, топорные, неуклюжие, но какие-то несказанно подлинные строки въелись Герфегесту в самую душу.

«Не садись за нарк с человеком из дома Лорчей, не то уснешь раньше, чем узнаешь, каков будет первый ход твоего противника», – шутил его дядя Теппурт Конгетлар. Сколь далек был народ Лорчей от радостей просвещенного досуга! Сколь чужд учению и наукам! Конгетларам, Эльм-Орам и Гамелинам всегда было над чем позабавиться, когда речь заходила о нравах соседей. Но когда доходило до кровавого дела, никакой «просвещенный досуг» не мог заменить стойкости духа и мужества, которым отличались люди этого Дома.