Шрифт:
— Ой, — выдохнула от удивления Анна, через край листа подглядывая за его работой.
— А то! — рассмеялся Игорь. — Этот прием известен с семнадцатого века. Но Владик, уверен, его не знает. Хотя и художник. Тоже.
Он вымыл кисточку. Помедлил, дожидаясь, пока не утихнет мелкая дрожь в пальцах. Быстрыми, уверенными мазками закончил лицо. Отбросил кисточку, схватил новую, самую тонкую. Выписал губы. Добившись их теплого, живого оттенка, удовлетворенно кивнул.
— А теперь смотри на меня, — приказал он, готовясь последними мазками оживить глаза на рисунке.
Их глаза встретились. Его, стальные и стылые, и ее темные и теплые, как вишни.
И вновь все поплыло, янтарный свет залил комнату до потолка, дыхание у Корсакова сперло, сердце ухнуло в груди и замерло…
Анна на коленях подобралась к Корсакову, потянула из его пальцев лист.
— Ты — гений, — прошептала она.
Корсаков слабо улыбнулся.
Азарт работы схлынул, и усталость навалилась на него, как тюк гнилой мешковины.
— Девочка, — Корсаков протянул руку и погладил ее растрепанные светлые волосы. — Я круче! Я уже им был. Бывший гений Игорь Корсаков, прошу любить и жаловать!
— Зачем ты так?
Трепещущие тени легли на лицо девушки, и оно казалось таинственным и прекрасным.
Потому что все у меня уже было.
Корсаков отложил портрет, вытащил из ее пальцев самокрутку. Глубоко затянулся.
Анна медленно отстранилась. В глазах плескалась немая боль. Корсаков едва сдержался, чтобы не притянуть ее к себе, прижать к груди и больше не отпускать. Никогда.
Окурок обжег пальцы, и боль смахнула пелену наваждения. Он послюнявил палец, тщательно загасил окурок, сунул его в пустую бутылку и прилег на матрац.
Анна не сводила с его лица взгляда. Корсаков закрыл глаза. Но легче на душе от этого не стало.
В прихожей забухали шаги. Раздался возбужденный голос Влада, шелест полиэтиленовых пакетов и перезвон бутылок.
— Ты есть будешь? — шепотом спросила Анна.
— Нет, — сглотнув комок в горле, ответил Корсаков.
Анна повернулась и крикнула в приоткрытую дверь:
— Лось, копытами не греми! Человек спит.
Владик пробубнил что-то невнятное, и сразу же стало тише.
— Спи. Ты такой измученный.
Теплая ладонь коснулась его щеки.
Корсаков, не открывая глаз, благодарно улыбнулся Анне, невольно поразившись ее душевной чуткости. И почувствовал, что его на самом деле засасывает теплый водоворот сна.
«Анна, Бог мой, Анна!»
Глава четвертая
Во дворе крепости суета, крики команд, барабанная дробь.
Шаги конвоя в коридоре кажутся грохотом, с каким накатывает из ночи конница. Ужас неизбежного тисками сжимает сердце.
Полгода ожидания, полной неизвестности, подкрадывающегося на крысиных лапках безумия, отчаяния, как сырость сочащегося из стен каменного склепа, и разъедающего душу. Он устал ждать, пусть хоть что-то будет определено: смерть, так смерть, жизнь — так жизнь. Будь, что будет. Но пусть — будет!
Шаги замирают возле дверей его камеры. Со скрипом проворачивает ключ в замке.
Корсаков встает, как полагается офицеру Лейб-гвардии: спина прямая, подбородок вскинут, взгляд — прямо перед собой. Не без удовольствия отмечает, что в коленях нет и признака слабости.
Гремят засовы. Из коридора окатывает светом фонарей. Корсаков щурится. Он уже отвык от яркого света.
Входит дежурный офицер в парадном мундире в сопровождении трех солдат. У конвойных в руках ружья с примкнутыми штыками.
— Я готов, господа, — сухо роняет Корсаков.
Застегивает верхние пуговицы на поизносившемся мундире и, не глядя на солдат, выходит в коридор.
Долгий путь по мрачным лабиринтам. Лязг ключей и грохот отворяемых дверей.
У последней его останавливают, продевают эполеты в галунные петли.
Корсаков горько улыбается: в лучшем случае эполеты сорвут несколькими минутами позже, в худшем — снимут, вместе с головой.
Дверь распахивается, и его толкают в слепящий свет.
Щурясь от яркого солнца, он осматривается.
На кронверке его уже поджидает строй солдат.
Чуть в стороне замерла группа офицеров в парадных мундирах. Сзади них несколько дам и лиц в штатском. Показалось или нет: в небольшой толпе штатских мелькнуло милое полузабытое лицо, светлые локоны вьются из-под шляпки…
«Анна, Анна, ну зачем ты здесь!» — Он отворачивается.
В густом от забытых запахов воздухе вязнут звуки.
«…по заключению Аудиториатского департамента, высочайше конфирмованному двенадцатого июля сего года, приговаривается…»