— Переживу.

— За запивочкой сгонять, али так проглотишь?

— Так.

— Вот и ладушки, — радостно кивнул Трофимыч. — Так даже пользительней. Его в нутрях мешать никак нельзя. Сгоришь, как мой свекор. Мастер был по этой части. Ведро в один присест в одну харю мог уговорить. А раз всего запил — и прямо на месте помер.

Игорь изготовился, отставив локоть. И залпом отпил полбанки. Спирт обжег разбитые губы, взорвался огненной бомбой в желудке, жаром выстрелил в голову. Боль в ребрах сразу же притупилась.

Трофимыч услужливо поднес раскуренную сигаретку без фильтра.

— Уф, — с облегчением выдохнул дым Корсаков. — Спасибо, выручил. Ты иди, Трофимыч. Я дальше сам.

Трофимыч пошарил по карманам, вытащил смятую пачку «Примы» и положил Игорю под руку.

— Вот еще тебе. Ну, давай, лечися.

Уже с порога он, оглянувшись, добавил:

— Только не помирай, паря, ладно?

— Постараюсь, — усмехнулся Игорь.

И тут же охнул от выстрела боли в груди. Сразу же захотелось умереть. Не столько от боли, сколько от тоски и безысходности.

Корсаков ничком упал на матрас. Свернулся в калачик и забылся полуобморочным, тревожным сном.

Из окна сквозило, и он, выпростав руку, притянул к себе валявшийся возле матраса плащ, заворочался, пытаясь натянуть на себя.

Пальцы попали в карман. Он машинально пошарил.

И обмер. Сон испарился, оставив в голове тяжелый перегарный смог.

Корсаков вытащил руку из кармана и поднес находку к глазам.

Раскатал свернутую в трубочку зеленую бумажку. Осторожно, еще не веря в чудо, положил стодолларовую купюру на пачку «Примы».

Просчитав в уме все возможные варианты, нашел простое объяснение этому чуду.

— Папаша, за такую дочь я прощаю вам все, — прошептал Корсаков.

Он почувствовал, как в тело медленно возвращается жизнь. Даже боль от побоев стала вполне терпимой.

У метро «Арбатская» он обменял сто долларов. В «Новоарбатском» купил целый пакет еды, ящик пива для себя и бутылку водки Трофимычу за заботу.

В бомжатском общежитии никого не было, наверное, все ушли на вечерний промысел. Игорь отнес провизию в свою комнату. Посмотрел на разгром, махнул рукой: ни сил, ни желания наводить порядок не было. Рассовал по карманам плаща три бутылки пива, отломил полпалки копченой колбасы, взял сдобную булку. Спустился во двор и уселся на остов скамейки.

Корсаков грелся в теплых лучах солнышка и потягивал пиво. Со стороны могло показаться, кайфует человек. Устроил себе маленький праздник.

А пил он без особой охоты и удовольствия, исключительно в лечебных целях: после суточной пьянки, с мордобоем в финале, так просто не оклемаешься. Возраст не тот, здоровье не то. Это в двадцать лет неделю пьешь — день пластом лежишь, а теперь наоборот: день пьешь — три валяешься.

«Не прибедняйся, — поправил он сам себя. — И моложе мужики, после таких звездюлей, лежали бы в реанимации под капельницей. А ты вот, пивком оттягиваешься».

Через двор прошла веселая компания. Двое задержались под аркой и, не обращая внимания на Корсакова, помочились на стену.

Он лишь пожал плечами. Бывает. Иной раз и парочка забредет. Условий во дворе никаких, даже прилечь не на что, но было бы желание…

Откупорил новую бутылку, отхлебнул пива и закрыл глаза.

Копаться в помойке собственной души было не в правилах Корсакова. Но время от времени полезно наводить порядок даже в бомжатнике. И он стал выуживать из памяти один образ за другим и раскладывать в ряд. Получалась картинка весьма неаппетитная. Но что уж поделать, когда все — твое, собственной дурю нажитое.

Сеанс психоанализа прервал бодрый голос:

— Привет живописцам!

Корсаков прищурился, разглядывая вошедшего во двор мужчину.

— А-а. Здравия желаю, Сергей Семенович!

Сергей Семенович Федоров — местный участковый, чуть косолапя подошел к Игорю, пожал руку и устроился напротив на ящике. Сняв фуражку, вытер платком вспотевший лоб с залысинами, снял галстук-самовяз и расстегнул пару пуговиц на форменной рубашке.

— Уф, упарился. Пока весь район обойдешь, ноги до задницы сотрешь.

— Пивка не желаете? — предложил Корсаков.

— Пиво службе не помеха. — Федоров сковырнул о скамейку пробку и надолго присосался к горлышку.

— Ох, хорошо! — Он оторвался от бутылки.

— Колбаски?

— Можно. — Участковый отломил от палки половину, захрумчал, мерно работая челюстями. — А ты вчера утром, вроде, без синяков был. Когда успел?

— Проснулся сегодня, а они уже есть.

— У себя проснулся?

Корсаков кивнул.

— Ну-ка, покажи, как тебя разукрасили.