— Но зачем же?! — вскрикнул Корсаков.

— Стратегия, как вы изволили выразиться, mon chere. Михаил Илларионович прикрывает отступление армии. На неприятеля впечатление произведет, не сомневайтесь.

Хорунжий, услышав слова князя, почернел лицом и истово перекрестился.

— Вы, похоже, одобряете действия командующего? — после секундного замешательства, так же осенив себя крестом, спросил Корсаков.

— Москва многое вынесла, переживет и это, — с мягкой улыбкой ответил князь. — В утешение могу вам сказать, что дни Наполеона сочтены. Мне сказали об этом карты.

— Карты? — усмехнулся Корсаков. — Верить можно только военным картам! Остальное — чушь. К примеру, одна цыганка нагадала, что мне надо бояться металла. Ха, эка невидаль! От чего же принимать смерть военному человеку, как не от стали?

— А знаете, господин корнет, — Николай Михайлович внимательно посмотрел на него. — Гадалка имела в виду нечто другое. Металл дарует вам славу, но и великое бесчестье.

— Это как прикажете понимать?

— Я ясно вижу. — Голос князя вдруг стал глухим, глаза затуманились. — Вижу… Вы посягнете на то, за что нынче готовы отдать самое жизнь вашу…

Он откинулся в коляске.

— Сильвестр, скорее… пиши, — прохрипел князь. — Пиши-и-и…

— Что, что такое? — забеспокоился Корсаков, видя, как лицо князя покрывается смертельной бледностью.

— Вот мать честная! — хорунжий Головко слетел с коня, подскочил к коляске. — Никак, отходит князь.

Секретарь остановил его и присел рядом с Николаем Михайловичем, приготовив блокнот и карандаш.

— Тише, господа. С их сиятельством это случается, — склонившись к старику, он попытался разобрать едва слышный шепот.

Слова, как пена у загнанного коня, капали с серых губ князя:

— …милостью Государя-императора…памятуя о доблести, проявленной… полковника лейб-гвардии Корсакова…смертную казнь…и приговорить к гражданской казни с лишением дворянства, чинов и наград, прав собственности… разжалованию в рядовые… прохождением в Сибирском корпусе.

— Что он говорит? — Корсаков свесился с коня, опершись о дверцу коляски.

— Тихо, — зашипел Сильвестр, однако князь уже замолчал, тяжело дыша.

Секретарь достал из дорожного кофра флягу с водой, вылил на ладонь и брызнул князю в лицо.

Козловский вздрогнул, веки затрепетали. Сильвестр поднес к его губам флягу, князь сделал несколько глотков воды.

— Все записал? — с трудом спросил он.

— Все, ваше сиятельство, — подтвердил секретарь.

— Хорошо. Давайте-ка, братцы, передохнем немного, — попросил князь, переведя взгляд на Корсакова и Головко.

Корнет и Сильвестр помогли ему выйти из коляски, отвели на несколько шагов от дороги. Князь отстранил руку Корсакова и присел прямо в мокрую от росы траву.

Хорунжий привстал на стременах, обшарил взглядом окрестности и лишь после этого объявил:

— Привал!

От земли поднимался туман, ночь уходила на запад, уже в полнеба горела зарница, воздух посвежел и звенел от птичьего гомона.

Казаки, спешившись, доставали из седельных сумок нехитрую снедь: хлеб, луковицы, вяленое мясо.

— Ты, дружок, неси сюда, что там у нас есть из провизии, — все еще слабым голосом обратился к секретарю Николай Михайлович.

Сильвестр сноровисто расстелил на траве скатерть, вытащил из коляски вместительный кофр и принялся выгружать из него припасы.

Первым делом на скатерти возник хрустальный графин в окружении серебряных стопок. Следом появились закуски: копченая осетрина, балык из стерляди, копченый окорок и нежнейшая буженина, маринованные маслята, паштет из гусиной печени, паюсная икра. На широкое блюдо Сильвестр разложил крупно порезанные помидоры и огурцы, пучки зеленого лука, на отдельной салфетке поместился порезанный ломтями каравай. Завершив картину полуведерным кувшином кваса, секретарь отступил, залюбовавшись собственной работой.

— Прошу к столу, господа, — пригласил князь. — Окажите честь. И казачков зовите, пусть угостятся, чем Бог послал. На привале я без чинов привык обходиться.

Сильвестр разлил водку, офицеры и князь чокнулись за победу русского оружия. Казаки степенно махнули по стопке, под ободряющие советы Козловского набрали со скатерти закуски и отошли в сторонку.

Когда утолили первый голод, князь предложил выпить за погибель супостата.

— Помяните мои слова, господа, не пережить французу зимы. Погибель ему грозит не столь от православных воинов, сколь от негостеприимства погод российского Отечества.