Хорунжий Головко хитро взглянул на князя.

— Вы, ваше сиятельство, будто наперед все знаете.

— Эх, господин хорунжий. — Князь, не спеша, выпил водку. — Все, что с нами случится, уже записано на листах в Книге жизни, и ветер Времени, играя, переворачивает ее страницы. И что с того, что кто-то умеет читать письмена в той книге? И он — лишь прилежный школяр, едва овладевший грамотой. Ибо, есть Тот, кто начертал сии знаки!

— Красиво сказано, — одобрил Головко. — Это, ежели по-нашему сказать, человек предполагает, а Бог располагает.

— Можно и так, — кивнул князь. — Но как ни говори, а получается, что от судьбы не уйдешь.

— Вы и свою судьбу знаете, ваше сиятельство? — спросил слегка захмелевший корнет.

Давайте, господа, без титулов. Зовут меня Николаем Михайловичем, прошу так и обращаться.

Он промокнул губы салфеткой, скосив глаза в сторону, помолчал немного.

— Да, Алексей Васильевич, к сожалению, я знаю свою судьбу. В скором времени ждет меня смерть от камня, — спокойно произнес князь.

Хорунжий, словно поперхнулся, крякнул в кулак.

— А вот Сильвестр, — князь указал на секретаря. — Хоть человек сугубо статский и жутко боится всякого оружия, погибнет от летящего металла. Как — сие мне не ведомо. Но от летящего металла. И никому сего изменить не дано.

— Ваше сиятельство, — жалобным голосом протянул секретарь. — Вы же обещали не напоминать!

— Ну, прости ради Бога, дружок. Судьбы он, видите ли, боится, — с улыбкой обратился князь к офицерам.

Корсаков рассмеялся, откинулся на спину, разбросал руки, глядя в высокое голубое небо.

— Увольте, Николай Михайлович, но не верю я в гадания. — Он полной грудью набрал свежий утренний воздух. — Даже думать о смерти в такой день не хочется.

Хорунжий, отвернувшись, мелко перекрестился.

Козловский грустно улыбнулся и промолчал.

Попетляв среди несжатых полей и березовых рощ, дорога нырнула в сосновый бор. Солнце накалило золотые стволы, пахло смолой и хвоей. Копыта коней мягко ступали ковру из палой хвои, устилавшей песок дороги.

Князь вынул из кармашка брегет, щелкнул крышкой. Затейливая мелодия вывела хорунжего из полусонного состояния. Он зыркнул на брегет цыганским глазом и восхищенно цокнул зыком.

— Вот ведь какая штука мудреная. И который же час, позвольте спросить?

Почти час по полудни, голубчик, — ответил Козловский.

Хорунжий вскинул голову, сверился с солнцем и сказал:

— Верно, ваше сиятельство. Не врут ваши часики.

Князь спрятал улыбку.

— Долго ли еще, Николай Михайлович? — Отогнав от лица слепня, спросил Корсаков.

— Вон речка блестит, видите? За ней уже мои владения начинаются.

Головко дал знак Сильвестру придержать коней, тот натянул вожжи, коляска остановилась.

Хорунжий и корнет привстали на стременах, вглядываясь вперед, где за редким частоколом деревьев поблескивала речушка. Она казалась стальным клинком, брошенным в луговой траве.

По деревянному мосту через обмелевшую речушку первым проскакал дозорный. С высокого берега, на котором остался отряд, было видно, что дорога за мостом раздваивалась.

Казак, которому в Москве хорунжий презентовал соломенную шляпку, спешился у развилки, присел на корточки.

— Что там, Семен? — крикнул хорунжий.

— Разъезд, кажись! — Казак растер в ладони горсть дорожной пыли. — Чуток нас опередили.

Хорунжий, переглянувшись с Корсаковым, послал коня вперед.

— Кто проехал, Семен? — спросил он, подъехав к казаку.

— А вот, глянь, Георгий Иванович. Подковы не наши. И гвозди, вишь, как лежат.

Хорунжий хищно потянул носом воздух.

— Думаешь, француз?

— Вроде бы и далеко от француза оторвались… Однако, подковки-то не наши, Георгий Иванович.

Головко дернул щекой. Резко развернул коня, вернулся к коляске.

Князь, добродушно щурясь, достал табакерку, отправил в левую ноздрю понюшку табаку.

— Не желаете, Георгий Иванович?

— Благодарствуйте, не приучен.

— А зачем остановка, позвольте спросить?

— Похоже, впереди французский разъезд, — обращаясь к корнету, доложил хорунжий.

— Много их? — Правая ладонь Корсакова сама собой легла на рукоять сабли.