Под этим ночным небом, по наезженному караванами южному тракту, во весь опор скакал всадник в шлеме и плаще; он тоже чувствовал себя едва ли не господином мира. Дело сделано, с торжеством размышлял этот беглец; осталось совсем немного, и он падет к стопам своего повелителя, с радостью и почтением передаст в его руки божественный талисман и примет награду - власть над войском… И пусть тогда аквилонская армия попробует раздавить Зингару! Пусть невежественный король-варвар поднимает своих рыцарей, своих стрелков, копейщиков и щитоносцев! Мощным ударом ответят зингарцы врагам, и никому не будет пощады! Впрочем, лучше напасть первыми… В самом деле, чего же ждать, если грозный талисман с ними?

Так размышлял беглец, летевший на добром скакуне мимо первой заставы на южном тракте. Он мчался к излучине Хорота, где можно было переправиться на другой берег и скрыться в горах, либо продолжить путь на плоскодонной барже, что спускались вниз до самого речного устья и аргосской столицы Мессантии.

В ночной тишине всякий звук слышен издалека; вот и цокот копыт стражники заставы расслышали без труда и вышли сонные, зевая во весь рот, потягиваясь и с нарочитым равнодушием взирая на дорогу. Но у беглеца на запястье болтался бронзовый медальон с гравированным львом, обвязанный оранжево-красной ленточкой - знак королевского гостя, достопочтимого и неприкосновенного. Лишь только факелы осветили всадника, как стражи тотчас потеряли к нему интерес. Так же позевывая и лениво переговариваясь, они удалились в каменную башенку на обочине дороги.

А всадник, дрожащий от переполнявшего его ликования, миновал заставу и не смог сдержать радостного возгласа. В ночи его хриплый победный вопль разнесся далеко, отразился эхом от лесной опушки, и тогда человек закричал снова, на разные голоса, с визгом и хохотом… Ему нравилось, как звенит на этой чужой земле его голос - будто глас повелителя, коему покорны и земли, и реки, и люди, и города. Но, словно бы в ответ на крики свои, услышал он вдруг за спиной гудение трубы. Трубили на заставе или где-то вблизи нее; боевой горн выпевал какую-то странную мелодию, то заунывную, то неожиданно тревожную, отрывистую… От этих звуков все возбуждение всадника сняло как рукой. Он замолк, оглянулся назад, хотя в темноте ничего нельзя было разобрать, и пришпорил коня.

Осталось совсем немного, три заставы, и тогда он достигнет маленького городка Катука, что стоит у самой излучины великой реки Хорот. А там, смотря по обстоятельствам, либо - на переправу и в горы, либо - на торговую баржу, и к устью Хорота! В Мессантию! А из Мессантии он легко доберется морем до Кордавы… По реке, рассуждал беглец, ехать, пожалуй, быстрей и безопаснее. Не нужно скитаться в горах Пуантена, где его могут заметить и схватить… Утром во дворце наверняка обнаружат его исчезновение и поднимут тревогу…

Только отзвенел протяжный, так раздражающий всадника голос трубы, как впереди раздался новый глас, тоже заунывный, переливчатый и тревожный. От него беглец почувствовал неприятное покалывание в висках: что-то случилось? Ищут злоумышленника? Или вора? Но он же и есть злоумышленник и вор… Нет, не может быть, чтобы искали его! Как советовал кхитаец, он скрылся словно тень, бежал под покровом ночного мрака… И на первой заставе стражников ничуть не удивило его появление… Скоро второй пост; если он и его проскочит, значит, все в порядке.

Возбуждение, только что владевшее им и поднимавшее его дух, исчезло без следа; на смену ему, как часто бывает, пришло тягостное тоскливое ожидание. Он уже не мечтал о том, как окажется в Зингаре, как преподнесет божественный талисман своему королю… Безмерная усталость одолела его, сковала члены, затуманила мозг; страх сжимал сердце, и еще немного, и он вылетел бы из седла. Но недаром он полагал себя настоящим мужчиной, крепким и стойким рыцарем; стиснув зубы, он напрягся, стряхнул оцепенение и вновь пришпорил коня.

Вот и вторая застава. Страх вновь овладел всадником; что-то будет сейчас? Неужели остановят? Как все-таки по-глупому устроен мир! Почему ночью все звуки слышны издалека? Стук копыт молотом отдавался в его вмсках, он ощущал его всеми своими членами, будто тело его превратилось в одно огромное ухо. О, боги, помогите!

Почти в полном изнеможении он миновал вторую заставу. Но и здесь ночные стражи не обратили на него внимания - лишь вышли с факелами на дорогу. Лица их, то ли от огня, то ли от выпитого вина горели; равнодушно скользнув взглядом по проезжавшему мимо человеку, они отвернулись и зашагали к себе в башню.

Всадник облизнул пересохшие губы. Спина и грудь его, напротив, были мокры от испарины; пот стекал по животу, неприятно щекоча кожу, капал с падавших на шею волос, струился по лбу и щекам. Беглец, не останавливая коня, достал платок, быстро обтер лицо, ударил шпорами. Звук трубы, раздавшийся снова, уже не испугал его. Возможно, передают послание или ищут кого-то, но не его - иначе стражники второй заставы непременно устроили бы досмотр… Все, по милости богов, идет как надо! С вечера он припрятал талисман в укромном место, а потом, как советовал кхитаец, переоделся в темный плащ и со всяческими предосторожностями вылез в окно - к счастью, чужеземцы обитали в западном крыле дворца, у сада, где не так уж трудно скрыться! Он пересек этот сад и одолел ограждавшую его стену и ров за ней; затем скрылся в переулках Тарантии, нашел дом доверенного помощника, где поджидал его конь. Ждал уже не первый месяц, ибо кому известно, когда грянет война? Предусмотрительные скроются, а глупцы, вроде Лайоналя, попадут в подземелье Железной Башни, в руки палача… Себя он считал предусмотрительным человеком.