Кхитаец, как и прочие чужеземцы, был, само собой, под присмотром. Этим занимались другие десятники со своими людьми - из тех, что доспехов не носили и не привлекали внимания блеском стальных клинков и бронзовых львиных морд да черными перьями на высоких шлемах. Доглядчиками было сказано, что со вчерашнего вечера кхитаец не выходил; как вернулся от зингарца Винчета Каборры, так и сидит у себя, не зажигая светильников и не требуя еды. Но удивляться тут не приходилось, ибо кхитаец и раньше не покидал своих покоев целый день, а то и два - видать, рылся в своих свитках с иероглифами да творил всяческое колдовство. Колдовства же Альбан не поощрял, считая его опасным мошенничеством; будь его власть, все тарантийские колдуны и маги не сидели б сейчас в Железной Башне, а булькали бы уже на дне Хорота, и кхитаец - вперед всех.

Но власть была не у Альбана, а у великого короля, так что кхитайца полагалось сунуть в мешок и отправить следом за офирцем и аргосцем. Мешок этот из плотного полотна держали двое альбановых парней, а еще трое, с веревками, застыли у стены, изготовившись хватать, держать и вязать. Сам Альбан, приложив к двери ухо, слушал; но из покоев кхитайца не доносилось ни звука.

Десятник осторожно постучал, стараясь, чтоб грохот кольчужной перчатки о дерево не разносился окрест; других посланцев, из Бритунии, Коринфии, Заморы и прочих земель, было велено не тревожить. Пожалуй, можно не беспокоиться насчет шума, подумал он; сводчатый коридор, тянувшийся вдоль посольских покоев, был перекрыт массивными дверьми под арками, а соседи кхитайца уже отбыли в мешках по Северному тракту.

Альбан постучал снова. Кхитаец опять-таки не отозвался, и тогда десятник, сняв с пояса кольцо с ключами, выбрал нужный, сунул его в затворную щель и попытался провернуть. Безуспешно! Похоже, дверь была закрыта на внутренний засов или подперта чем-то тяжелым.

Некоторое время Альбан пребывал в оцепенении, лихорадочно соображая, не отправиться ли в сад, не опробовать ли выходившие туда двери, и не забраться ли в окна. Но время торопило его, так как кхитайца полагалось отправить на допрос еще до вечера, а приказов короля и своих командиров Альбан нарушать не привык. И потому, кивнув воинам, распорядился:

– Ломайте дверь, бездельники! И вперед, во имя Митры и нашего короля!

Дверь рухнула под дружным напором сапог, кулаков и плеч в стальных панцирях; Альбан ринулся внутрь, за ним - трое солдат с веревками и двое с мешком. В комнате царил полумрак, ибо плотные шторы на окнах были задернуты, и десятнику Черных Драконов не сразу удалось разглядеть ковер в темных пятнах и валявшийся на нем бесформенный обрубок. Он споткнулся обо что-то мягкое и, выхватив меч, крикнул солдатам:

– Занавеси, парни! Сорвите занавеси!

Когда его приказ был исполнен, Альбан замер, выпучив глаза, а потом медленно вложил клинок в ножны. Тут не с кем было сражаться, некого вязать и прятать в мешок; мешок пригодился бы лишь затем, чтоб дотащить мертвеца к погребальному костру, собрав разбросанные тут и там останки.

Во многих битвах участвовал Альбан, славный воин и бывший лицедей, и довелось ему повидать всякого - как на театральных подмостках, так и в походах, битвах, стычках, атаках и отступлениях. Но зрелища, подобного этому, он не видел никогда! И никогда не дышал подобным смрадом! Весь покой, довольно просторный, был залит кровью; темные пятна крови на ковре, на полу и на стенах, на развернутых свитках, испещренных причудливыми иероглифами, на занавесях, мебели и покрывале, валявшемся около ложа. Рядом, между кроватью и окном, лежал синий витой шнур с разомкнутыми концами - словно некая ограда, крепостная стена, рухнувшая под напором неведомой силы. Внутри обозначенного шнуром пространства находилась жаровня; над ней еще курился сизый дымок, и странные ароматы, смешиваясь с отвратительной вонью, щекотали ноздри. Кровь также была свежей, будто выпустили ее не раньше обеденного времени; только пятна на ковре начали уже буреть и подсыхать.

Что касается самого кхитайца, то он был не просто покойником, а трижды мертвецом. Альбан, ворочая головой, быстро произвел подсчеты, установив, что Минь Сао расчленили на шесть частей; тело его валялось у десятника под ногами, а конечности, вырванные с невероятной мощью, были разбросаны по всей комнате. Голова с закрытыми глазами и вываленным наружу языком обнаружилась под жаровней; рядом алела лужица крови, вытекшей из шейных жил.

– Великий Митра! Ну и вонища!
– с ужасом пробормотал один из гвардейцев.

– Тигр, что ли, на него набросился?
– сказал другой.

– Не тигр, - возразил третий.
– Руки-то, гляди, не перекушены! Вырваны! И ноги тоже! И голова! От звериных клыков другие отметины!

– Зато есть след когтей, - воин, державший мешок, кивнул на останки кхитайца. Тут Альбан разглядел, что халат Минь Сао был распорот на полосы, словно провели по нему огромной когтистой лапой. Грудь и бок тоже были расцарапаны, с такой силой и так глубоко, что обломки ребер торчали наружу; любой из этих ран хватило бы, чтоб отправить человека на Серые Равнины.

Гвардейцы озирались вокруг, тяжело дыша и сжимая рукояти мечей, поглядывая то на своего начальника, застывшего посреди ковра, то на синий шнур и жаровню, то на бренные останки кхитайца, разбросанные по комнате. Наконец кто-то из них пробормотал:

– Мерзкое и гнусное дело! Дело не для воинов, а для жрецов пресветлого Митры! Не иначе, как тут повеселился сам Нергал!

Альбан очнулся и переступил с ноги на ногу.

– Вот что, парни, - произнес он.
– Ты, Сайкар, вместе с Триатом, стереги дверь; остальные пусть встанут к окнам. Мечи наголо, никого не пускать, глядеть в оба!