Десятник выкатил глаза. Мнение Альбана спрашивали редко, так как отличался он больше силой, чем разумом, и потому пребывал в невысоких чинах. Однако на сей раз Паллантид, командир Черных Драконов, уже дал совет королю, что облегчало дело.

– Согласен с доблестным Паллантидом!
– рявкнул Альбан.
– Самая гнусная ложь - хитроумные речи послов!

– Вот видишь, - произнес Конан, поворачиваясь к опешившему Мантию Кроату, - даже Альбан, простой воин, усмотрел лживость твоих речей. Может, теперь спросим у палача?
– Он оглянулся на мастера Хриса, затаившегося в углу.

Посланцы содрогнулись, а офирец, вскинув вверх руки, в панике возопил:

– О Митра! Что же я сказал лживого, государь?

– Сейчас объясню.
– Конан, скрывая усмешку, поправил свой королевский венец. Он был доволен, ибо маленькое представление с Паллантидом и Альбаном лишило Кроата остатков спокойствия.
– Долгое время не было мира в моей державе, офирец, и о том тебе известно. Были мятежи и битвы, были бунты в Тауране и Гандерланде и война с немедийцами, когда мне пришлось отдать Тарантию и бежать из аквилонских пределов… Не было мира, и нет его сейчас! Ибо на южных границах наших неспокойно, и шайки мерзавцев из Кофа и Офира, Аргоса и Зингары грабят моих подданых, жгут их дома и уводят людей в неволю. Такова твоя ложь, посол. Но еще совершил ты святотатство, сравнив меня с солнцем, оком пресветлого Митры. Я не буду тебя наказывать железом и огнем, но больше ты, как и зингарец, не скажешь ни слова. Стой и слушай! Пусть говорит он!
– Рука Конана протянулась к аргосскому послу.
– Речь твоя, сир Алонзель, должна быть краткой. Скажи, что вам нужно, и не больтай лишнего!

Алонзель слегка побледнел и сглотнул слюну.

– Наши государи обеспокоены, - пробормотал он.
– Войска твои, повелитель, стоят у наших границ, и нет им числа!

– Всех ли государей ваших терзает беспокойство?
– спросил Конан, прищурившись.

– Всех, - после мгновенного колебания ответил Алонзель.

– Прости, владыка гнева, это не так!
– Хашами, шемит, надув толстые щеки, демонстративно отодвинулся от аргосца.
– Мой господин, восседающий на серебряном троне в Эруке и золотом - в Асгалуне, совсем не обеспокоен! Нет, не обеспокоен!

– И правильно, Пусть он сидит на своих тронах, а я подарю ему еще один, украшенный слоновой костью из Стигии - в знак дружбы моей и нашего будущего союза. Теперь о войсках, что стоят на границе… - Король помедлил, оглаживая рукоять меча.
– Там - всадники в броне, с длинными копьями и клинками из доброй аквилонской стали, на сильных скакунах, что мчатся быстрее ветра; там - щитоносцы и мечники из Гандерланда, из-под Тарантии и Шамара; там - стрелки из Боссона, не знающие промаха… Их много, но сила войска не в одном лишь числе, но и в умении. А умение, коль нет войны, обретается в боевых играх. Так почему бы рыцарям и солдатам моим не поиграть, а?

– Только не у наших рубежей, - угрюмо буркнул сир Алонзель.
– Страна твоя велика, повелитель, пусть играют в другом месте. Скажем, на севере.

– На юге теплей, - с усмешкой возразил Конан.

В приемном покое повисла мрачная тишина. Каборра и Мантий Кроат, коим было запрещено говорить, помрачнели; офирец нервно теребил свои длинные локоны, зингарец переглядывался с аргосцем, а придурковатый сир Лайональ вцепился в пышные кружева на груди да посматривал на аквилонского короля с опасливым любопытством. Наконец он поклонился и, не спуская с Конана водянистых зрачков, высоким писклявым голосом произнес:

– Говорят, что ты, великий и доблестный, собираешься сам отправиться к войску. Так ли это?

– Конечно. Клянусь Кромом! Должен я увидеть, чему за лето научились мои солдаты, или не должен?

Взгляд Конана обратился к Паллантиду, и тот сказал:

– Должен!

Сир Лайональ задал новый вопрос:

– Говорят, что ты, отважный и могучий, берешь с собой прекрасную королеву и наследника престола?

– Королева желает совершить путешествие и развлечься. А наследник мой уже не дитя, и пора ему поглядеть на военный лагерь и боевые игрища. Так или не так?

Конан подмигнул Альбану, десятник напыжился и рявкнул:

– Так, государь!

– Куда же ты поедешь, славный и мудрый - на запад, в Пуантен, или на восток, к Тайбору?
– пропищал сир Лайональ, да так и замер с раскрытым ртом. Остальные послы застыли тоже; этот вопрос являлся для каждого из них первоочередным.

– Сперва, - неторопливо начал Конан, с любопытством наблюдая, как заостряются носы и отвисают губы - даже у Хашами Хата, шемитского посланника, - сперва я отправлюсь в одно место, а потом - в другое. Куда пожелает королева! Мне все равно.

Послы разом издали глухой стон. Затем койфит, у коего, видно, имелось бесконечное количество вопросов, поинтересовался:

– Говорят, что ты, сильный и твердый, возьмешь с собой не только благословенную свою семью, но и некий камень, знак могущества, наделенный волшебной силой. И еще говорят, что сей талисман извлекается из твоей сокровищницы в дни войны, а не мира.

Вот мы и добрались до истины, подумал Конан. Вот что они хотят знать! Камень!

Он уставился на трепещущего сира Лайоналя и рыкнул: