Не им твои губы ответят — моим.

Bright be the place of thy soul… [17]

Сияй в блаженной, светлой сени!

Из душ, воскресших в оный мир,

Не целовал прелестней тени

Сестер благословенный клир.

Ты все была нам; стань святыней,

Бессмертья преступив порог!

Мы боль смирим пред благостыней,

Мы знаем, что с тобой — твой Бог.

Земля тебе легка да будет,

Могила как смарагд светла,

И пусть о тленьи мысль забудет,

Где ты в цветах весны легла.

И в своде кущ всегда зеленых

Да не смутит ни скорбный тис

Сердец, тобой возвеселенных,

Ни темнолистный кипарис.

They say thаt Норе is happiness… [18]

Надежду Счастьем не зови:

Верна минувшему Любовь.

Пусть будет Память — храм любви,

И первый сон ей снится вновь.

И всё, что Память сберегла,

Надеждой встарь цвело оно;

И что Надежда погребла -

Живой водой окроплено.

Манит обманами стезя:

Ты льстивым маревам не верь…

Чем были мы — нам стать нельзя;

И мысль страшна — что мы теперь!

На воды пала ночь, и стал покой

На суше; но, ярясь, в груди морской

Гнев клокотал, и ветр вздымал валы.

С останков корабельных в хаос мглы

Пловцы глядели… Мглу, в тот черный миг,

Пронзил из волн протяжный, слитный крик,-

За шхеры, до песков береговых

Домчался и в стихийных стонах — стих.

И в брезжущем мерцаньи, поутру,

Исчез и след кричавших ввечеру;

И остов корабля — на дне пучин;

Все сгинули, но пощажен один.

Еще он жив. На отмель нахлестнул

С доскою вал, к которой он прильнул,-

И, вспять отхлынув, сирым пренебрег,

Единого забыв, кого сберег,

Кого спасла стихии сытой месть,

Чтоб он принес живым о живших весть.

Но кто услышит весть? И чьих из уст

Услышит он: «Будь гостем»? Берег пуст.

Вотще он будет ждать и звать в тоске:

Ни ног следа, ни лап следа в песке.

Глаз не открыл на острове улик

Живого: только вереск чахлый ник.

Встал, наг, и, осушая волоса,

С молитвой он воззрел на небеса…

Увы, чрез миг иные голоса

В душе недолгий возмутили мир.

Он — на земле; но что тому, кто сир

И нищ, земля? Лишь память злую спас

Да плоть нагую — Рок. И Рок в тот час

Он проклял — и себя. Земли добрей,

Его одна надежда — гроб морей.

Едва избегший волн — к волнам повлек,

Шатаяся, стопы; и изнемог

Усилием, и свет в очах запал,

И он без чувств на брег соленый пал.

Как долго был холодным трупом он -

Не ведал сам. Но явь сменила сон,

Подобный смерти. Некий муж пред ним.

Кто он? Одной ли с ним судьбой родним?

Он поднял Юлиана. «Так ли полн

Твой кубок горечи, что, горьких волн

Отведав, от живительной струи

Ты отвратить возмнил уста твои?

Встань! и — хотя сей берег нелюдим -

Взгляни в глаза мне, — знай: ты мной храним.

Ты на меня глядишь, вопрос тая;

Моих увидев и познав, кто я,

Дивиться боле будешь. Ждет нас челн;

Он к пристани придет и в споре волн».

И, юношу воздвигнув, воскресил

Он в немощном родник замерший сил

Целительным касаньем: будто сон

Его свежил, и легкий вспрянул он

От забытья. Так на ветвях заря

Пернатых будит, вестницей горя

Весенних дней, когда эфир раскрыл

Лазурный путь паренью вольных крыл.

Той радостью дух юноши взыграл;

Он ждал, дивясь,— и на вождя взирал.

Не все назвал я, но одно пристрастье

Как умолчу? Тебе мой вздох, Бальмонт!..